Роу сидел, прикрыв глаза рукой. Пытался ли он вспомнить? Старался ли не вспоминать? А голос настойчиво продолжал:

– Однако в тот день, насколько известно, в Лондоне не было совершено ни одного убийства, – разве что жертвой его стал бедняга Джонс. Вы явно что-то знали, и мы дали объявление в газетах. Но вы не пришли. До сегодняшнего дня, когда вы явились с бородой, которой у вас раньше не было, и рассказали, будто бы потеряли память. Однако это не мешает вам помнить, что вас обвиняют в убийстве, но показали вы человека, который, как нам хорошо известно, в полном здравии. Как, по-вашему, нам следует к этому отнестись, мистер Роу?

– Я жду, когда на меня наденут наручники, – ответил Роу и невесело усмехнулся.

– Согласитесь, что нашего друга Грейвса можно понять, – сказал мистер Прентис.

– Неужели жизнь и в самом деле такая? – спросил Роу. Мистер Прентис нагнулся вперед с заинтересованным видом, словно всегда был готов пожертвовать анализом частного ради общего теоретического рассуждения.

– Это жизнь, – сказал он, – значит, можно сказать, что она именно такая.

– Но я совсем иначе ее представлял! – И он объяснил: – Я думал, что жизнь гораздо проще и… благороднее. Такой она, наверно, кажется всем мальчишкам. Я воспитывался на рассказах о том, как капитан Скотт писал последние письма домой, как Отс попал в снежный буран, а кто-то еще – забыл, как его звали, – потерял руки, производя опыты с радием, и как Дамьен жил среди прокаженных… – воспоминания, которые постепенно стираются, когда на них накладывается опыт повседневной жизни, ожили в маленьком душном кабинете огромного серого здания. Высказаться было таким облегчением! – В одной книжке, она называлась «Маленький герцог», написала ее некая Юнг… Если бы вас перенесли из того мира на место, которое вы занимаете сейчас, вы бы тоже растерялись. Пропавший Джонс и кекс, «лазарет», бедный Стоун… все эти рассказы о человеке, которого зовут Гитлер… ваши папки со всеми этими несчастными… жестокость, бессмыслица. Так и кажется, будто меня отправили путешествовать с испорченным компасом. Я готов сделать все, что вы хотите, но не забывайте: я еще тычусь во все углы, как слепой. Люди постепенно узнают жизнь. Война, ненависть… мне все это так странно! Я к этому не подготовлен. По-моему, самое лучшее – если меня повесят.

– Да, да, – живо сказал мистер Прентис, – это необыкновенно интересное дело. Вижу, для вас наш мир кажется жалкой и отвратительной дырой. Мы-то научились с ним ладить.

– Меня пугает, – сказал Роу, – что я не знаю, как я с ним ладил до того, как потерял память. Когда я ехал сегодня в Лондон, я не представлял себе, что увижу столько развалин. Ничто меня уже больше не удивит так, как это. Бог его знает, что за развалина я сам. Может, я и в самом деле убийца?

Мистер Прентис снова открыл папку и пробормотал:

– Ну теперь мы уже не думаем, что вы убили Джонса. – Он был похож на человека, который, заглянув за чужой забор, увидел там какую-то мерзость и спешит подальше уйти. – Весь вопрос: отчего вы потеряли память? Что вы об этом помните?

– Только то, что мне сказали,

– А что вам сказали?

– Будто разорвалась бомба. От нее у меня этот шрам.

– Вы были один?

Он не сумел прикусить язык и ответил:

– Нет.

– Кто с вами был?

– Девушка. – Поздно, придется вмешать в это дело ее; но если он не убийца, что за беда, если ее брат помог ему бежать! – Анна Хильфе. – Даже ее имя приятно было произнести.