Однако не всё так радужно, и в том, что я видел, было кое-что вызывающее у меня беспокойство и внутреннее неприятие. Вокруг слишком много католических священников и сопровождающих их воинов-немцев, которые вели себя весьма дерзко. Они ходили по улицам, словно у себя дома — грудь колесом, взгляды наглые, мерзкий смех и явное презрение к местным жителям, которые, что характерно, гостей с Запада опасались. Мне это заметно и напоминало отношение к кавказцам и выходцам из азиатских диаспор в родной Москве, слишком ситуация похожа. Чужаки, передвигающиеся группами, чувствовали за спиной поддержку властных структур и диаспоры и часто сами нарывались на неприятности. В данном случае власть — это, само собой, князь и его наместник в городе, а диаспору представляли германские наёмники и монахи Камминского епископства, которое основано в землях поморян полтора года назад с разрешения Вартислава Грифина. Коренные жители, понимая, что в случае серьёзной заварухи, скорее всего, именно они окажутся крайними и виновными во всех бедах, наглых иноземцев пока терпели и старались избегать конфликтов. Впрочем, так вели себя далеко не все местные, и я имел возможность в этом убедиться.

Невдалеке от речных причалов на перекрёстке расположился облачённый в чёрную хламиду худой, нескладный католический поп, а рядом с ним четвёрка бойцов в толстых кожанках и при оружии. Священник обеими руками держал грубый деревянный крест высотой в свой рост и что-то гундосил, а поскольку говорил он с жутким акцентом, то проходящие мимо него люди, не говоря уже обо мне, его не понимали. Проповедника это разозлило, и он что-то приказал своим телохранителям.

Бойцы перегородили улицу и стали заворачивать горожан к кресту. Кто-то подходил и слушал проповедь чужеземца. Иные, видя такое дело, останавливались и шли к причалам в обход. А городские стражники сделали вид, что всё происходящее их ничуть не касается, и испарились. Мне было любопытно, и, не подходя к увеличивающейся группе людей, я стал наблюдать за этим действием со стороны. И только собрался обогнуть импровизированный уличный митинг, как увидел нечто интересное.

Быстрым шагом к Одре спускались два подростка лет по шестнадцать, крепкие парубки из горожан, которых, если судить по их резким движениям и горящим глазам, послали к реке по какому-то важному делу. А тут на их пути препятствие. Германцы указывают на крест, а затем на проповедника и что-то говорят. Парни огрызаются, и при этом, словно презрительная кличка, громко звучит слово «саксон».

Тогда один из немцев шагнул вперёд, ударил стоящего перед ним парня кулаком в грудь, и тот упал на землю. Его товарищ схватился за нож, а германцы за мечи. И кто знает, что было бы дальше, наверняка ничего хорошего, но в этот момент мимо меня к месту конфликта проследовал местный воин с оселедцем, длинным запорожским чубом на макушке, и светло-русыми отвислыми усами. Одет он был простенько, примерно как и я, белая рубаха, свободные штаны и сапоги. Однако пояс вояки был густо расшит золотыми нитями, а на нём в богатых ножнах висел прямой восьмидесятисантиметровый меч. И этот клинок, на мой непрофессиональный взгляд, являлся почти точной копией того, который достался мне в Ретропространстве и сейчас, обёрнутый несколькими слоями льняной ткани, висел за спиной.

Этот воин-одиночка молча встал между наёмниками и подростками. Просто стоит расслабленный человек, а против него звери, которым душу людскую на тот свет спровадить — всё равно что кружку пива опустошить. Но эти четверо против одиночки были словно дети перед взрослым мужчиной, хотя воин им ничем не угрожал. Хм! Явно не угрожал, ни словами, ни действием. Однако от него исходила опасность, которая ощущалась кожей, а когда взгляд воина замирал на ком-то из наёмников, тот опускал взгляд долу и делал шаг назад. И так один шакал отступил, второй, за ним третий и последний, который аж отпрыгнул назад, нелепо взмахнул грязными руками и рухнул на заднюю точку.