— А мы и есть богатые. Богатые и беспечные.

— Сказок-то не рассказывай.

— А ты рожу не корчи.

— Может, ты сам поедешь? Рожа ему не нравится.

— Чего ты обидчивый такой?

— Какой есть. Поехали. А то до темноты не успеем. Оружие есть?

— Ледоруб тебе не оружие?

— А что делать будешь, если остановят?

— Так у тебя же наган под сиденьем и патронов полкошелки.

— Откуда знаешь?

— Земля слухом полнится.

— Земля слухом портится. Садись. Чужие здесь не ездят.

— Вот именно.

Зверева опять потянуло в сон. Дорога эта — уже не совсем простая, со взлетами и падениями — осталась в его памяти только жарой в салоне и зыбким непростым сновидением. Что такое Дараут-курган, понять он не успел, так как огни в окнах и силуэты хрущевок и особняков опять появились и закончились мгновенно. Окончательно он очнулся на взлетно-посадочной полосе. Военный вертолет был единственным творением человека в этой точке материка.

Вертолет ждать не может. Коммерция, и потому погрузка мгновенна.

— Как думаешь, Юра, куда летим?

— Надеюсь, не на пик.

— Надеяться всегда не вредно.

— Курс — ущелье Ванч-Дара. Сечешь?

— А как же в темноте?

— Для нас темнота не помеха. Летная квалификация товарища Сиверского обсуждению не подлежит.

Вертолет повис над площадкой своей, как бы подумал, что делать дальше, куда плыть в черном как венозная кровь воздухе. Как товарищ Сиверский собирается уворачиваться от хребтов, перевалов, склонов и просто каменных несуразностей, трудно было представить, но через некоторое время плиты другого аэродрома, надежные и несбыточные, нереальные для Зверева, соприкоснулись с колесами винтокрылого и надежного аппарата.

Разгрузка происходила еще быстрей. И через десять минут они остались на летном поле одни.

Палатки на краю летного поля ставить этой компании было привычно. Зверев получил свой спальный мешок. В одной палатке вещи и снаряжение, в другой — трехместной — вся компания. Так и проще и теплее. Зимаков пускает по кругу фляжку со спиртом, вскрывает килограммовую банку тушенки. Зверев не видал таких раньше. Не ланченмит и не яловичина. Хорошее мясо для солдат удачи или ловцов ее. Для большой компании.

Чай на сухом спирту в военном же котелке закипает долго. Потом Зверев пьет еще воду — растопленный лед. Она непонятна на вкус, но свежа.

Зверев всю ночь готовится к утреннему путешествию под огромным рюкзаком. Хоть какая-то работа. Но он ошибается. Едва солнце выкатывается из-за горы, появляется новый вертолет — с киргизским гербом на фюзеляже.

— Давай, Юра. Машина опять же денег стоит. Быстро грузимся.

В иллюминаторе хладные и прекрасные пейзажи.

— Думаешь, куда теперь?

— На пик? — с надеждой спрашивает Зверев.

— Не. Мы пока на полпути. Ванч-Дара. Три тысячи шестьсот метров.

Первым шел Бородин. Потом Шмаков, потом Феоктистов, Нина, Арчибальд, Зверев и наконец Зимаков. Жлобин остался на хозяйстве. Предстояло возвращаться и вторым рейсом забирать «хлам», как выражался Зимаков. Пятьдесят килограммов «хлама» отчетливо легли на плечи Зверева. Идти предстояло часов пятнадцать. Три плоскости сопротивления и свободы ледника Гармо, ноги, передвигающиеся вперед и каждый раз с трудом находящие точку опоры.

Через час Зимаков объявляет первый привал. Зверев осторожно высвобождается от груза, лямки скользят по ладоням, теперь можно сесть сверху на свою ношу. Солнцезащитных очков пока никто не надевает.