— Камеры! Начали!

Застрекотали камеры… Открылись двери, и два лакея внесли огромный серебряный поднос с фаршированным павлином. Правого лакея играл Рекс, выглядевший, как всегда, красавцем, но казавшийся необычайно потерянным. Лакей слева, как ему было велено, двинулся вдоль стола по направлению к Кайе, но тут Рекс врезался в стол и рухнул вниз лицом прямо в фонтан с шампанским.

— Стоп! — заревел Вилли, заглушив вопль Лауры Кайе: павлин плюхнулся на стол, из него посыпались перепела, один из которых скатился на колени Лауры.

— Стоп! Стоп! Стоп! — Вилли вытанцовывал что-то похожее на бешеную джигу. — Рекс, что ты, ни черта не видишь? Ты же врезался в этот чертов стол! Ты что, ослеп?

Рекс уже стоял, шампанское стекало по его щекам.

— Да он пьян! — ахнул Моррис.

И действительно, любимец Америки был пьян в стельку. Еще один съемочный день был потерян, и бухгалтер Морриса оценил убытки в одиннадцать тысяч долларов.

Моррис был богатым человеком, но к восемнадцатому дню съемок «России» он уже знал, что финансовых трудностей ему не избежать.

Когда он проезжал в своем желтом «мармоне» по бульвару Сансет, направляясь в «Американский банк», он взглянул на декорации дворца Валтазара, построенные Гриффитом три года назад для своего гигантского провального фильма «Нетерпимость», и тяжело вздохнул. Не существовало более яркого символа безрассудной мегаломании, чем эти злосчастные декорации с их алебастровыми слонами и огромными одноэтажными домиками бульвара Сансет, даже после того, как Управление пожарной охраны Лос-Анджелеса объявило их пожароопасными. Меньше всего Моррису хотелось сейчас вспоминать о «Нетерпимости», которая оставила публику равнодушной, но он знал, что в мире кино уже сравнивали «Россию» с «Нетерпимостью», а огромный Зимний дворец, выстроенный Моррисом в долине Сан-Фернандо, — с дворцом Валтазара. Декорации Зимнего дворца, которые должны были быть фоном для одной из кульминационных сцен фильма — взятия царского дворца революционерами, — первоначально были оценены в сто пятьдесят тысяч долларов, но под конец их стоимость выросла почти до двухсот тысяч, что составило одну десятую от всей сметы фильма. Экстравагантность фон Гаштайна, пьяные кутежи Рекса и простое невезение тоже изрядно подкосили бюджет, но Моррис знал, что снова вина лежит на нем. Монументальность концепции фильма увлекла его, и он начал осуществлять этот проект вопреки всем советам. Если «Россия» провалится, это будет только его собственная вина, и ничья больше.

Приехав в банк, он поднялся на лифте на седьмой этаж, где его провели в кабинет первого вице-президента банка — Элберта Дина. Дин излучал дружелюбие, свойственное жителям Среднего Запада, однако Моррис знал, что за этими очками без оправы и дружеской улыбкой скрывался острый ум. Благодаря Виктору Моррис мог позволить себе роскошь быть относительно свободным от денежных затруднений. Теперь же этой роскоши не существовало. Моррис почувствовал себя в кабинете Дина почти так же униженно и неуютно, как это было пять лет назад, когда он впервые переступил порог офиса человека, ставшего потом его тестем.

— Элберт, мне нужен миллион долларов! — выпалил он, прежде чем банкир произнес обычную фразу о погоде. — Вы одолжите мне его?

— Значит, слухи верны, — сказал Дин. — Вы превысили смету.

— Да, это так. Но «Россия» принесет миллионы! Я знаю, что они болтают — это, дескать, еще одна «Нетерпимость», — но они не видели дейлиз!. Они прекрасны…

Элберт поднял руку:

— Моррис, не пытайтесь надуть меня.