Не нашлось его сердцу покоя ни на тракте, где раньше с друзьями, Толстым и Тонким, сбывал товары, ни в столице, вдруг начавшей процветать, открывшей ворота гостям при новом городничем, до сих пор не признающим свою должность: дескать, некогда старому Бересту Городищем заниматься, едва сил достаёт на болящего сыночка.

В Озёрном краю Радомиру были рады. Нет, не в деревеньке, из которой он ныне спешил убраться, не то чтобы в страхе оглядываясь, но всё ж таки и не медля. Радовались ему в волчьем селении, где уже и не ожидали увидеть того, кого чуть живота не лишили по приказу злобной лиходейки.

Данко стал неумелым вожаком. Молодым, глупым и очень уж гордым. Худшим, чем мог бы стать Серый. Но лучшим, чем стая видела за все эти годы.

Оборотни боле не прятались в глуши. Нет, конечно, людям свою звериную суть они не раскрывали, но и за ворота выглянуть больше не боялись, как и впустить внутрь одинокого путника.

Стая обрадовалась Радомиру. Радомир обрадовался стае. И ушёл.

Долгие недели молодец искал место, где сердце перестало бы трепыхаться в ожидании неизведанного. Думал, найдёт среди волков, да куда человеку к оборотням? Помяли друг дружке кости, выпили хмельного мёда. А дальше-то что?

Мало.

Мало волчьего селения, мало огромной страны Пригории, целого мира мало Радомиру, влезшему в чужую тайну. Пошутил Велес: переплёл его путь с дорогой волков. А к добру ли? К худу ли?

– Что, Чернушка, куда теперь путь держать?

Радомир опустил ладонь на рогатую козью голову. Защитница фыркнула, чтобы дурень не решил вдруг, что прощён, но отстраняться не стала: она тоже не знала, куда дальше. И тоже тосковала о чём-то.

Когда друзья-оборотни отправились домой, в родные Выселки, Радомир увязался с ними, уверенный, что поступает правильно. А куда ещё? Не к купцам же! Забыть о приключениях, о богах и героях, о волках и страшной Марене?

Нет уж, дудки. Жизнь должна была, обязана забурлить, как вода в огненной реке Смородине!

Но не вышло. Смотреть каждый день за чужим счастьем, наблюдать, как дикая, злобная волчица становится ручной и ластится к мужу, как всё сильнее заволакивает её очи, некогда полные искрящейся свободы, спокойное, домашнее, правильное…

Он ушёл даже раньше, чем она сама поняла, что пора. Обострённым волчьим слухом ни Фроська, ни Серый ещё не чуяли биения третьего сердца. Только домовой, принявший Радомира, хоть и с бурчанием, но как родного, поделился секретом, когда они сидели на порожке маленького лесного домика и потягивали квасок, переданный дочке с другом Настасьей Гавриловной. И тогда Радомир понял, что день-другой – и станет лишним, что боле ходить меж деревней и домиком в лесу не придётся, хоть и принимали его что там, что там.

Допил квас, прислонил осторожно берестяную кружку к стене и поднялся, чтобы не обернуться уже никогда. Верная Чернушка, едва пригревшись в зарослях лопухов, недовольно заворчала, но поднялась и засеменила следом: каких ещё бед этот рыжий найдёт себе на голову? Не дай боги, без неё!

– Далеко собрался? – Фроська, как за ней водилось, уперла руки в бока и с вызовом посмотрела на рыжего, собирающегося на ночь глядя невесть куда.

– Куда глаза глядят, красавица! – привычно отшутился он, обнимая её за плечи и указывая вдаль. Даль, исполосованная стволами деревьев и перечёркнутая густыми ветками, лишь встрепенулась лёгкой паутиной, говоря, что где-то там, может, воля и есть, да добраться до неё куда сложнее, чем кажется. – Столько всего неизведанного впереди! Столько прекрасного! Что ж сиднем на месте сидеть?!

– Куда глаза глядят? – задумчиво протянула Фроська, шлёпая Радомира по сползшей куда ниже плеча руке. – А что ж это они у тебя глядят как-то косо?

Уличённый охальник поскорее перевёл взгляд с расстёгнутого ворота Фроськиной рубахи снова на заросли, прячущие манящие просторы:

– Так на неизведанное же! Там мне тоже ничего изведать не довелось.