Путь Великого Охотника лежал теперь к оазису Хами. Через него проходил путь из собственно Китая в Восточный Туркестан.

Пржевальский почти никогда не заходил в чужой город без приглашения. Так было и в Хами. Измученные люди положили усталых верблюдов, развели костры и пошли к прохладному ручью, бегущему по большому лугу. Хами – город знаменитых дынь – лежал в двух верстах от лагеря путешественников.

Хамийские дыни давно прельщали Пржевальского. Он еще из Зайсана посылал в подарок матери их семена. Но мать так и не получила этого подарка, как и золотого перстня Якуб-бека.

Цин Цай, командующий войсками и военный губернатор Хами, узнав о приходе русского каравана, выслал к Пржевальскому своих офицеров. Отдых в Хами скрасился посещением дачи Цин Цая, приемом, где было тридцать гостей и обед из шестидесяти блюд...

Хами очень не понравился Пржевальскому. Глина и песок, пыль и первая весенняя жара раздражали путешественника. Он ворчал и бранил жителей – зачем они вырубили все сады оазиса? Мелкие речки, бегущие с Тянь-Шаня, едва орошали сухую почву Хами. В сорока верстах от города лежал край пустыни. Она распростерлась от Тянь-Шаня к югу. На западе пустыня сливалась со степями Лобнора, а на востоке – со срединной частью Гоби. Пржевальский установил, что один из участков этой пустыни, названный им «областью вздутия» (сто двадцать верст в поперечнике), был поднят на высоту пяти тысяч футов над уровнем моря.

Но как ни скучен был город Хами, он привлекал внимание Пржевальского. Он считал Хами ключом к Восточному Туркестану и Притяньшанью. Это, очевидно, знали и дунгане, которые с особым упорством громили здесь китайцев. Хами состоял из нескольких городов – двух китайских и одного мусульманского. Лаочэн, Бейчэн и Хомульчэн – так звались они.

Достопримечательности города состояли из дворца князя-правителя и дерева Девяти Драконов. Его охотно показывали путешественникам. Дерево это было всего-навсего ива «джагалун» с причудливо выросшими из одного корня девятью узловатыми стволами.

Затем был город Сучжоу. Но каких трудов стоило добраться туда по пустыне, накаленной до пятидесяти градусов! Столбы соленой пыли качались над песками, воздух был по цвету похож на дым. Ветер не мог даже всколыхнуть этой недвижной жары. По белым костям верблюдов и мулов, этим высохшим вехам пустыни, четырнадцать странников добрели до садов Сучжоу. Там их ожидал короткий отдых.

Может быть, в оазисе Сучжоу, среди гостей шумного рынка. Пржевальский заметил человека в хитоне богомольца, следившего пристальным взором за пришельцем с севера.

Китайские мандарины в Сучжоу говорили, что к югу от оазиса не найти даже следов человека.

Новые открытия ждали Пржевальского. Проникнув в середину Нань-Шаня, он вдыхал полной грудью холодный воздух альпийских высот и отдыхал на берегах ключа Благодатного. Здесь исследователь набирался свежих сил, разглядывая облака, скользившие по снежным вершинам. Он поднимался на горы, определяя, как всегда, их абсолютную высоту. Что стоило ему подарить миру два сверкающих памятника – хребты Риттера и Гумбольдта?

Их именами он назвал два высочайших хребта Нань-Шаня. Эти хребты на карте образуют скобу. Как бы взявшись за эту скобу рукой, Пржевальский распахнул двери в Тибет.

Теперь он был вновь в самой толще каменной ограды Тибетского нагорья. К востоку хребты тянулись до самой Желтой реки, а к западу – уходили к Хотану и Памиру. Теперь нужно было пройти по глиняному уступу Цайдама и вновь подставить свою грудь бурям Тибета.

...Верный унтер-офицер Никифор Егоров пропал, отстав от отряда.