|
Но и за это время, сидя на заднем сиденье автомобиля рядом с Черновым, историк сумел рассмотреть город. Петроград представлял собой печальное зрелище. Столица даже в сравнении с дореволюционным Петроградом казалась безжизненной. Чигиреву, который сидел в заключении с первого дня октябрьского переворота, было больно видеть, во что превратился этот великолепный город за считанные месяцы. В редких окнах мелькал тусклый свет. Заметенные снегом улицы были почти пусты. Никто даже не попытался убрать многочисленные прокламации и листовки, которые в невероятном количестве висели на стенах домов, валялись на тротуарах и проезжей части. Редкие прохожие с опаской жались к домам. Только патруль из десятка солдат, матросов и каких-то непонятных личностей в штатском и с красными повязками на рукавах брел прямо по середине улицы, по-хозяйски, лениво и безразлично. Патрульные отрешенно посмотрели на машину и, увидев водителя в кожанке и двух матросов с винтовками, отвернулись.
«Неудивительно, — подумал Чигирев. — Судя по воспоминаниям тех, кто пережил революцию, все автомобили были реквизированы в первые же дни переворота. Значит, для патрулей машина — это свой. Что ж, мне только на руку». Парадная произвела на Чигирева еще более гнетущее впечатление. Большинство лампочек были вывернуты из светильников или разбиты. Исчезла ковровая дорожка, и лестница сейчас была грязная, затоптанная, а на площадках валялись окурки. Давно не мытые витражи местами были выбиты. Да, не такую парадную покинул Чигирев, направляясь в октябре на аудиенцию к Керенскому. «Эх, если бы тогда удалось предотвратить все это!» — мелькнула горькая мысль. Чернов даже не стал звонить в дверь, а изо всей силы забарабанил по ней кулаком. Через некоторое время из квартиры послышался испуганный старушечий голос: — Кто там? — ЧК, открывайте! — рявкнул Чернов. Защелкали засовы, и дверь распахнулась. Чигирев следом за Черновым шагнул в квартиру и замер на пороге. В нос ударил запах квашеной капусты, мочи и махорки. Весь коридор был перегорожен бельем, развешанным на веревках. На полу и на мебели Чигирева валялась всякая рухлядь. Из дверей, ведущих в комнаты, высунулись несколько испуганных физиономий. «Уплотнили, — догадался Чигирев. — И имущество, видать, „трудовому народу“ перешло. Быстро они профессорскую квартиру в вонючую коммуналку превратили». — Спокойно, товарищи, — поднял вверх руку Чернов. — Мы прибыли сюда для дополнительного обыска и изъятия документов и ценностей, принадлежавших бывшему хозяину квартиры. Я — следователь ВЧК Чернов. Ордер на обыск у меня имеется. Показывайте, Сергей Станиславович, — повернулся он к Чигиреву. Историк кивнул и двинулся в спальню. В спальне разместилась целая семья: мужчина лет тридцати пяти, с виду рабочий, усталая женщина примерно того же возраста, со вздутыми венами на руках, и четверо детишек от пяти до двенадцати лет. Вся мебель Чигирева была на месте. На его тяжелой кровати резного дуба валялись какие-то грязные тряпки; платяной шкаф был открыт, и Чигирев увидел, что его костюмы висят вперемежку с дешевенькими потертыми пиджаками и пальто. — Покиньте помещение, — приказал Чернов жильцам. Те безропотно поднялись и вышли. — Встань у дверей и никого не подпускай, — приказал Чернов одному из матросов. Тот недовольно фыркнул, но все же вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Чернов повернулся к арестованному и выжидательно посмотрел на него. — Помните о нашем договоре, — напомнил историк. — Ясное дело, — поморщился Чернов. — Открывайте. «Ну что ж, — подумал Чигирев, — надеюсь, что крапивинская наука сослужит мне хорошую службу-Вадим меня сюда упрятал, он и выбраться поможет». |
