– Мы продержимся десять минут, может быть, пятнадцать, если будем хорошо защищаться, – сказал он. – А там, наверное, подоспеет подкрепление.

Как безумная, королева бросилась к детям, с силой прижала их к своей груди. Из глаз Марии Антуанетты брызнули слезы:

– О, друзья мои, спасите меня и моих детей!

– Мы умрем за вас, ваше величество, – проговорил маркиз де Лескюр.

Я велела ему сесть и, разорвав свою нижнюю юбку, принялась перевязывать. Мария Антуанетта лихорадочно оглядывалась по сторонам, словно искала кого-то:

– Король! Где король? Кто спасет короля?

Тут все поняли, что в Эй-де-Беф нет короля. И никто не знал, где он. Граф де Ферзен растерянно сказал, что четверть часа назад его величество был здесь.

Мария Антуанетта, несмотря на свое мужество, рыдала, прижимая к себе детей. Тем временем гул толпы приближался, уже были слышны крики:

– Смерть Австриячке!

– Долой Мессалину!

– Вырвем у нее сердце!

Граф де Ферзен дал знак, и по его приказу пять или шесть гвардейцев сплотились вокруг королевы и ее детей. Дофин громко плакал от страха. Лескюр вырвался из моих рук, не дав мне довязать узел, и стал рядом с Ферзеном.

Раздались выстрелы, и пули застряли в баррикаде.

– Мы все погибнем! – вскричала королева. Обнимая своих детей, она стала громко молиться.

И тут раздался голос короля. Он звал королеву, как минуту назад она звала его. Я увидела Людовика XVI, выходящего из потайного коридора; глаза его были полны слез.

– Спасен! Спасен! – радостно воскликнула королева. – Но где же вы были, государь?

Он бросился Марии Антуанетте в объятия.

– Я пошел разыскивать вас, мадам, как только узнал, что на вас напали. Мы, вероятно, с вами разминулись.

Убийцы били топорами по двери. Мужество снова покинуло меня. Упав на колени, я тоже стала молиться, горько сожалея о том, что давно уже этого не делала и что у Бога, вероятно, мало желания меня спасать. Мы все ждали только смерти.

От двери так и летели щепки. В проломах показывались окровавленные штыки и пики. Штурм был такой яростный, что обрушилась банкетка, взгроможденная на шкаф. В открывавшейся бреши появлялись кровавые руки, увеличивающие проломы. Гвардейцы расстреливали последние патроны, сквозь бреши было видно, что пол за дверью усеян трупами. Король на миг удалился в кабинет, чтобы сжечь кое-какие документы.

– Государыня, – сказал Ферзен, – затворитесь вместе с королем в самой дальней комнате, заприте за собой все двери. У каждой из них будет стоять один из нас. Нам нужно укрепляться то за одной стеной, то за другой. Возможно, господин де Лафайет и его солдаты к тому времени проснутся.

Ни слова не возразив, королева поднялась с колен и, взяв детей за руки, готова была удалиться в дальний кабинет.

Но в эту минуту за дверью воцарилась тишина, и все услышали шаги марширующих солдат.

– Лафайет! – в неописуемой радости вскричала я.

– Национальная гвардия!

Ферзен не спешил открывать дверь, подозревая возможный подвох. Сквозь брешь я видела силуэт Лафайета, солдаты которого силой удерживали беснующуюся толпу убийц. Эти гнусные преступники, казалось, соглашались не причинять вреда королевскому семейству, но громко требовали выдать им на расправу лейб-гвардейцев – тех семерых-восьмерых храбрецов, которые так мужественно нас защищали. Лафайет умолял чернь отказаться от этого намерения.

– Господа! – воскликнул король. – Я взываю к вашему милосердию: пощадите моих лейб-гвардейцев!

Как я ненавидела в эту минуту весь этот сброд! Его низость, подлость, жадность, его отвратительную жестокость.