|
Каждый чувствовал прикосновение ее нагого плеча, каждое чело опаляло ее дыхание. *** Глаза влюбленных искали друг друга, минуя супругов. Веера взволнованно хлопали крыльями, точно пылкие амуры. Усталые руки крались под мягкими папоротниками друг к другу, в своих красных и зеленых камнях похожие на светящихся насекомых. Вздохи, как ночные бабочки, вылетали в сумраке из цветущих кустов. Чей-то умолявший о любви голос рыдал, состязаясь с соловьем, певшим где-то в майской ночи. - Я дам тебе все то наслаждение, которое она обещает, - сказала маркизу Тронтола Винон Кукуру. - Она только обещает. Она охотно устраивает зрелище себе и другим. Но не думай, что ее возлюбленным очень хорошо. - Ты думаешь? - О, что это за человек! Она уже внушила тебе желание. Но великие любовницы не таковы; они любят тайну. Дон Саверио, опершись локтем на мох, шептал, наклонив красивое, бледное лицо к груди дивной графини Парадизи. - Самое лучшее у нее от меня... В ней есть материал для хорошо оплачиваемой женщины. Я открыл ее. К сожалению, мое обучение было прервано. - Продолжай его со мной! - потребовала Парадизи. - Я еще способнее. "Она глупа", - подумал он, злобно отворачиваясь. - Единственная возлюбленная! - сказал он себе. - Единственная! Я не должен был отпускать ее; я не понимаю, как это могло случиться... Я опять добьюсь ее! Король Фили поднес платок ко лбу. Он устало блуждал по ступеням театра, мешая парочкам. - Все дело в том, кто сколько может выдержать, - стонал он. - Для меня это слишком много. Он сел возле леди Олимпии. Она сделала знак лакею и предложила королю лимонаду. - Отдохните, ваше величество, - сказала она. - Во всяком случае это забавно. Фили рассердился: - Ах, что там, терпеть не могу женщин. - Такие экстравагантности нужно было бы запрещать! - воскликнул он, возмущенный, точно старый чиновник, таким попранием порядка. Рущук успокаивающе пробормотал: - Государь, если только мы охраняем от яда народ, - себе самим мы можем его позволить. Леди Олимпия была того же мнения. Вдруг она заметила старого знакомого: - Господин фон Зибелинд. Она представила его. Заметив ее, он хотел торопливо скрыться. В нем вспыхнули вызванные видом этой женщины воспоминания о муках и позоре. Потеряв присутствие духа, обливаясь потом и дрожа, он, наконец, подал ей руку. Ее рука была спокойна и свежа. Она почти не помнила, что когда-то развлекалась с его помощью в течение двадцати четырех часов. Она предложила ему множество вопросов, на которые он отвечал заикаясь и лепеча. "Она ничего не подозревает, - думал он, - она совершенно не подозревает кто я, и что она для меня: позор, в который я когда-то окунулся по уши, и по которому тосковал! Если бы я сказал ей, что сегодня ночью буду дрожать на своей постели от бешенства и унижения, она не поняла бы. Это и есть самое ужасное - наивность этих счастливцев! Никогда не касается ее мысль о том, что она топчет. Я ничем не могу дать ей понять себя, даже если бы я разорвал себя. Невозможно унизить и наказать ее видом страдания: у нее нет органа, чтобы видеть его!" Король Фили все еще взывал о вмешательстве государства. - Запретить, ваше величество! - с сокрушением сказал Зибелинд. - Ваше величество серьезно думаете, что здесь есть что запрещать?. |
