Официантка возвращается с нашими заказами, и Хлоя начинает копаться в своей тарелке, испуская счастливый тихий вздох, когда сырные макароны касаются ее языка. Она берет еще кусочек и стонет. Ерзает на кресле, но не думаю, что по той же причине, что и я, — чтобы поправить чертов возбужденный член.

— Видишь! Ты завидуешь, правда? — спрашивает она, ее глаза округляются, когда девушка замечает, что смотрю на нее. Не думаю, что чревоугодие и правда тот смертельный грех, который я сейчас совершаю, но пытаюсь выглядеть огорченно, когда машу вилкой в сторону ее тарелки.

— Ты могла бы заказать для меня макароны с сыром на вынос, Хлоя.

Она слегка наклоняет голову в сторону и предлагает мне забавную полу-улыбку, прежде чем кивнуть и подтолкнуть свою тарелку в мою сторону.

— Все нормально, мы можем поделиться.

Позже, когда приносят счет, Хлоя достает из сумочки бумажник.

— Я возьму это на себя, — говорю ей. Какого черта она пытается заплатить?

— Но это же не свидание. Почему ты должен платить?

— Я возьму счет на себя, — повторяю. — Ты можешь быть должна мне еще одну услугу, — добавляю, когда она, кажется, готова снова оспорить данный вопрос. — Если от этого почувствуешь себя лучше.

Она морщит нос, глядя на меня.

— Мне кажется, ты складируешь все эти услуги. А как же мне получить услугу?

— А ты хочешь услугу? — Пожалуйста, пусть она будет грязной.

Хлоя размышляет и пожимает плечами.

По дороге домой она рассказывает мне о своем классе. О детях, школе, классном кабинете, ее планах на будущие уроки. Мы немного говорим о том, каково мне было расти сыном сенатора США. Неосознанно, рассказываю ей о том, как был шокирован обнаружить правду о Софи — узнать, что у меня есть сводная сестра, которая, очевидно, была рождена, пока наш отец был женат на моей матери. О понимании, что моя мать знала о существовании Софи все это время. Рассказываю ей, что оглядываясь назад со зрелой точки зрения, я понимаю, насколько напряженность между моими родителями способствовала тому, что я выбрал школу-интернат. Потому что пока они все время притворялись счастливыми — и на публике и дома — что-то постоянно шло не так.

Когда мы подъезжаем к ее дому, я нахожу место на парковке вдоль улицы, и перед тем, как у нее появляется шанс спросить, хватаю ее вещи с заднего сидения. Хлоя могла бы с легкостью донести все покупки, но я продолжаю говорить с ней и провожаю. Когда доходим до ее квартиры, она смотрит на пакеты у меня в руках и хмурится до того, как открыть замок на двери.

— Я могла бы донести все сама. Тебе не нужно было парковаться.

Я вхожу к ней домой и ставлю пакеты на крошечный кухонный стол и стулья. Когда поворачиваюсь, она все еще стоит у двери, доставая ключ из замка. Я прижимаю ее к открытой двери и касаюсь губами ее губ до того, как девушка даже может поднять взгляд. Она замирает. На долгие несколько секунд. Возможно, на пять. Мои пальцы скользят к ее затылку, большой палец — на ее щеку, наклоняя голову девушки так, как мне того хочется. И за эти несколько секунд, я ругаю себя за то, что давлю на нее. Затем мягко кусаю ее нижнюю губу, она снова начинает дышать, крошечный вздох, кажется, двигается через все ее тело, потому что Хлоя расслабляется и целует меня в ответ. Я перемещаюсь ближе, сокращая те несколько сантиметров, что были между нашими телами, мягкий изгиб ее груди прижимается к моей, когда зарываю другую руку в волосы девушки.

А когда наконец разрываю поцелуй и отступаю назад, она моргает, полными шока глазами. Ее недоумение быстро заменяет смущение, а после в глазах мерцает вспышка страха. Я надавил на нее слишком скоро.

— Ну, я пойду, — говорит она, звеня ключами в руке.