|
Дружил он с младшим официантом, человеком серьезным и сдержанным, очень исполнительным и молчаливым. Никто не слышал, чтобы он произнес что-нибудь, кроме обычного «джи хан». И тон его и весь вид были настолько маслеными, что он был похож на комочек топленого масла. Его манера держаться и говорить была тоже льстивой и угодливой до такой степени, что каждому порядочному человеку становилось противно. Я никогда в жизни не встречал человека настолько изощренного в искусстве лести и угодничества! Он тоже поставляет женщин, но занимается исключительно англичанками и англо-индийскими девушками. Только изредка, в виде исключения, он оказывает услугу какой-нибудь индийской киноактрисе. Зовут его… Да как же его зовут? Совсем простое имя, и на тебе, – на уме вертится, а вспомнить не могу! Да, вспомнил! Заман-хан! Его зовут Заман-хан! Я для того пишу здесь его имя, что тебе, может быть, тоже когда-нибудь захочется побывать в «Фирдаусе», так ты не забывай – Заман-хан. Единственный грешник в раю – «Фирдаусе».
Описание нашего похожего на корабль отеля не будет полным, если я не упомяну об одном из постоянных его обитателей, о старике ирландце, который вот уже десять лет безвыездно живет в Гульмарге, в этом отеле. Бородатый, с головой, напоминающей голову Эйнштейна, с широким лбом, над которым вздымается копна непокорных волос, с еврейским рисунком губ и носа, с небольшой бородавкой у правой ноздри, которая подчеркивает проницательность всего его облика. Я никак не мог определить, какого цвета у него глаза: иногда они казались голубыми, как небесная синева, а иногда становились зеленоватыми, как вода в озерных глубинах. По временам лицо старика окутывало облако неведомого тумана. Это облако бывало похожим на те нежные легчайшие хлопья, которые иногда вплывали в мою комнату откуда-то из Гульмарга… Иногда туман совершенно окутывал лицо О'Брайена (так все называли старика), а иногда только легкой дымкой скользил по нему. О'Брайен много пил, и только дорогие вина. Опьянев, он говорил замечательные вещи, разрешал самые запутанные философские вопросы, зло шутил, и шутки его всегда касались самых сокровенных глубин его индивидуальности. Он мог говорить часами, так же, как мог часами молчать. Он не интересовался охотой, не обращал внимания на женщин и, самое удивительное, был вегетарианцем. Правда, О'Брайен очень любил сыр и частенько говаривал: – Я десять дней могу прожить на одном кусочке сыру. Ты еще мальчишка, вот когда ты достигнешь моего возраста, тогда поймешь, что в самом буйном расцвете женской красоты нет той свежести, которую дают кусочек сыру и капля вина. Пей и снова пей! Пей и любуйся прекрасным закатом, кипящие кровавые краски которого сделали небо на западе вдвойне прекрасным! О'Брайен был философом «Фирдауса». Если ты поедешь в Гульмарг, обязательно разыщи его. Он расскажет тебе о той правде жизни, которую он познал на опыте собственных ран. Горьким будет его рассказ, но ведь и раны его еще сочатся болью; страшной и ядовитой будет его правда, но по волнам яда скользит тень его губительной усмешки – и ты не сможешь не полюбить этого человека! Ведь если говорить правду, что есть в нашей жизни, кроме этого? Сынишка водоноса Абдуллы очень любит писать и читать. Он выучил уже всю грамматику урду и теперь читает свою первую книжку, на которую его отец часто ставит свою хукку. Как только у Абдуллы выдается свободная минутка, он забирается в свою каморку и наслаждается там хуккой. Если же он видит, что и я свободен, он иногда приходит ко мне на веранду. Я даю уроки его сыну, а он рассказывает мне невеселую повесть своей жизни. Он рассказывает ее мне кусочками, ломтиками, перемежая ее слезами и улыбками, кашляя и сплевывая в таз и борясь с приступами одышки. История жизни Абдуллы – это не романтическая любовная повесть и не трагическая поэма, это самая обыкновенная жизнь обыкновенного крестьянина, в которой было немного радостей и без счета слез. |
