Пеппер, войдя в эту комнату, окинула ее взглядом и сообщила:

— Я ищу слушания, посвященные Картрайт. А у вас тут, похоже, все еще продолжается Нюрнбергский процесс.

Хейден, резко кивнув ей, открыл огромную папку, на которой стоял штамп: «КАРТРАЙТ/СЕКРЕТНО».

— Это что же, все про меня? — поинтересовалась Пеппер. — Вот уж не думала, что прожила время, достаточное для того, чтобы оставить бумажный след такой толщины.

— Судья Картрайт, — сочным голосом начал Хейден, — что заставляет вас считать себя достаточно квалифицированной для вхождения в состав Верховного суда?

— Я этого никогда не говорила, сенатор.

— В таком случае я задаю вам этот вопрос сейчас. Считаете ли вы себя таковой?

— Я думаю, что ответить на него должны ваши сановитые коллеги.

— Я задал вам прямой вопрос. Будьте добры, дайте на него прямой ответ.

— Видите ли, сенатор, я знаю лишь следующее: в одно субботнее утро меня разбудил телефон. Звонил президент Соединенных Штатов. Он попросил меня заняться этим. Сама я на должность в Верховном суде не напрашивалась. Если вас интересует мое мнение, так вся эта затея выглядит попросту полоумной.

Хейден постучал карандашом по столу:

— Вы действительно собираетесь разговаривать с комитетом в подобных тонах?

— Я всего лишь простая пожилая девушка из Плейно, — ответила Пеппер. — Вы видите перед собой ровно то, что в итоге получите. Хотите придать мне побольше блеска, попробуйте полировку для серебра.

— Может быть, мы все же продолжим? — мрачно поинтересовался Хейден.

— А вы бы перешли прямиком к абортам. Сейчас только они всех и волнуют. Или вас больше интересует мое мнение о деле «Марбери против Мэдисона»?

— Судья…

— Я просто пытаюсь ускорить процесс. Я же понимаю, какие все вы занятые ребята.

Хейден Корк поджал губы и перелистнул несколько страниц своего блокнота.

— Имеется ли в вашем прошлом что-либо, способное смутить данный комитет?

Пеппер обвела взглядом обращенные к ней лица:

— Зависит от того, насколько легко вы смущаетесь.

— Судья Картрайт, — произнес Хейден голосом, в котором уже начали проступать нотки отчаяния, — поймите, здесь происходит генеральная репетиция.

— Послушайте, сенатор. У вас имеется пять тысяч агентов ФБР, и сейчас они роются в моем мусорном баке или окунают головой в воду всех, с кем я когда-либо разговаривала, начиная с акушерки, которая хлопнула меня по заду, едва я выбралась из маминой матки. Вы действительно думаете, что я полезла бы в эту кашу, если бы в моем шкафу отплясывали ча-ча-ча скелеты — в количествах, достаточных для приличного кладбища?

К этому времени губы Хейдена успели приобрести синюшный оттенок. Он перевел полный отчаяния взгляд на Грейдона, сильно смахивавшего теперь на позабавленного льва.

— Но, раз уж вы заговорили об этом, — продолжала Пеппер, — была в моем университетском прошлом одна субботняя ночь, когда я залезла на стол и отплясывала на нем. Без трусиков. Вас именно такого рода штуки интересуют, Корки?

Хейден покраснел. Некоторые из прочих сенаторов зафыркали.

Хейден перешел к другой части своего сильно похожего на телефонную книгу досье.

— Ваш муж — Басвальд Биксби?

Пеппер спросила — теперь уже с другой интонацией:

— Почему бы вам не называть его Бадди? Все именно так и называют.

— Он телевизионный продюсер. Продюсер вашего шоу. И некоторых других.

— Да, верно, — отрывисто ответила Пеппер.