– Я согласна. – Последовала короткая пауза. – А как ты смотришь на то, чтобы снова заиметь соседку по комнате? – Она ждала, не зная, что скажет Наташа, но ответ прозвучал мгновенно. Он выражался в долгом восторженном визге маленькой девочки‑южанки. Изабелла неожиданно поняла, что смеется.

– Я была бы в восторге. Ты серьезно?

– Даже очень. Мы с Бернардо пришли к выводу, что другого выхода нет. Только на некоторое время. Не навсегда, конечно. И, Наташа...– она замолчала, размышляя, как объяснить, что она не просто уезжает, – это может оказаться неприятным. Мне придется скрываться. Я не хочу, чтобы кто‑нибудь знал, где я.

– Это скверно. Ты не сможешь и шага ступить из квартиры.

– Ты действительно думаешь, что и там меня могут узнать?

– Ты серьезно? Конечно, не строители подземки, но почти все остальные. И потом, если ты исчезнешь из Рима, то об этом напечатают в газетах во всем мире.

– Тогда мне остается только скрываться.

– А ты сможешь так жить? – У Наташи имелись свои сомнения.

– У меня нет выбора. По крайней мере в настоящий момент. Именно это мне придется делать.

Наташа всегда восхищалась ее чувством долга, смелостью и стилем.

– Но ты уверена, что сможешь ужиться со мной? Я могла бы остановиться где‑нибудь в другом месте, – сказала Изабелла.

– Ну уж дудки! Если ты остановишься где‑нибудь еще, я больше никогда не стану разговаривать с тобой! Когда ты приедешь?

– Я не знаю. Я только что приняла это решение. Понадобится некоторое время, чтобы утрясти все на работе. Я собираюсь руководить работой «Сан‑Грегорио», где бы ни находилась.

В ответ Наташа протяжно присвистнула:

– И как, черт подери, ты собираешься это делать?

– Мы должны это продумать. На бедного Бернардо, как всегда, свалится почти вся работа. Но если понадобится, я смогу каждый день разговаривать с ним по телефону, к тому же у нас в Нью‑Йорке есть офис для представителей нашей фирмы. Я могу звонить им, не говоря, что нахожусь в Нью‑Йорке. Думаю, это можно устроить.

– Если даже и невозможно, то ты это сделаешь. А если и не сможешь, то все равно сделаешь.

– Хотела бы я быть столь же уверенной. Мне ненавистна мысль, что я брошу работу здесь. Ох, Наташа... – Она грустно и протяжно вздохнула. – Это было ужасное время. Мне кажется, что я стала другой.

Наташа промолчала, но Изабелла и говорила совсем иначе, чем прежде. Последние четыре месяца сыграли свою зловещую роль.

– Я чувствую себя заведенной машиной, – продолжала Изабелла. – Мне кое‑как удается выжить, выматываясь до предела на работе, а когда могу, играю с Алессандро. Но я продолжаю... продолжаю думать... – Наташа услышала, как на другом конце дрогнул голос подруги. – Я продолжаю думать, что он снова вернется домой. Что на самом деле он не умер.

– Думаю, так бывает, когда тот, кого мы любим, внезапно исчезает. И нет времени, чтобы осознать это, понять.

– Я вообще больше ничего не понимаю.

– Ты и не должна, – мягко произнесла Наташа. – Просто приезжай. – Теперь и у нее на глазах появились слезы при мысли о подруге. – Тебе следовало позволить мне приехать в Рим четыре месяца назад. Я увезла бы тебя сюда еще тогда.

– Я бы не поехала.

– Нет, поехала бы. Если помнишь, я на шесть дюймов выше тебя.

Изабелла вдруг засмеялась. Будет чудесно вновь увидеть Наташу. И возможно, поездка в Нью‑Йорк окажется даже веселой. Веселой! Это безумие – думать так после всего, что произошло за последние четыре месяца.