|
В основании - воинственность, вершины - в мистических облаках, и то и другое здесь соблюдено. Весьма мило и симпатично также то, что в этом творении мужчине отводится лучшая, любовно разработанная роль. "Я чувствую, как сердце замирает, чарует он меня своей красой", - пели вместе с королем мужчины. И музыка в этой опере тоже полна обаяния мужественности, она героична, хотя и пышна, она проникнута верноподданническими чувствами даже в минуту страсти. Кто устоит перед ней? Тысяча представлений этой оперы, и не останется ни одного немца, который не стал бы националистом. Дидерих высказал эту мысль вслух. - Театр - тоже оружие <См. Прим.>. Даже процесс по делу об оскорблении величества вряд ли успешнее пробудит бюргера от спячки, чем такая опера. Если Лауэра я посадил в тюрьму, то перед автором "Лоэнгрина" я преклоняюсь. Он предложил послать Вагнеру поздравительную телеграмму. Густа объяснила ему, что - увы! - это никак невозможно <См. Прим.>. Настроившись на столь возвышенный лад, Дидерих принялся рассуждать об искусстве вообще. Искусства бывают разных разрядов. Искусство высшего разряда - это музыка, вот почему она и является чисто немецким искусством. За ней следует драма. - Почему? - спросила Густа. - На нее в иных случаях можно написать музыку, ее не обязательно читать, и вообще. - А за драмой какое искусство следует? - Портретная живопись, конечно, потому что можно писать портреты кайзера. Все остальное не столь важно. - Ну, а роман? - Это не искусство. По крайней мере не немецкое, хвала господу: об этом говорит уже само слово. И вот наступил день свадьбы. Торопились обе стороны: Густу подгоняли людские толки, Дидериха - политические мотивы. Для большего эффекта свадьбу Магды с Кинастом решили приурочить к этому же дню. Кинаст прибыл, и Дидерих время от времени поглядывал на него с беспокойством: он сбрил бороду, усы закрутил вверх и тоже метал огненные взоры. В переговорах об участии Магды в прибылях он обнаружил неуемную деловитость. Дидерих, не без тревоги за исход дела, хотя и с твердым намерением до конца выполнить долг перед самим собой, теперь часто углублялся в бухгалтерские книги. Даже утром перед венчанием, уже облаченный во фрак, он сидел в конторе. Вдруг ему подали визитную карточку: Карнауке, старший лейтенант в отставке. - Что ему надо, Зетбир? Старый бухгалтер тоже недоумевал. - Ну, все равно, офицера нельзя не принять. - И Дидерих сам открыл дверь. На пороге стоял прямой, как палка, господин в наглухо застегнутом зеленоватом пальто, по которому сбегали струйки воды. С остроносых лаковых полуботинок посетителя тотчас же натекла лужа, с его зеленой шапчонки, какие носят помещики, - он почему-то ее не снял, - тоже капало. - Прежде всего обсушимся, - сказал незнакомец. Не дожидаясь приглашения, он подошел к печке и скрипучим голосом прокричал: - Продаете, а? Прижало, а? Дидерих не сразу сообразил, но затем бросил обеспокоенный взгляд на Зетбира. Старик снова принялся за прерванное письмо. - Господин старший лейтенант, по-видимому, спутал номер дома, - осторожно сказал Дидерих, но это не помогло. - Ерунда. Никакой ошибки... Прошу без штучек. Приказ свыше. Поменьше болтовни и тотчас же приступить к продаже, иначе - да смилуется бог! У гостя была слишком уж странная манера разговаривать. Дидерих не мог не заметить, что хотя в прошлом посетитель, несомненно, был военным, его необычайная выправка неестественна, а глаза - совершенно стеклянные. |
