Машенька призадумалась, подняла голову от мольберта, обвела взглядом царственные руины Карфагена, где когда-то кипели такие страсти! А теперь только ящерицы снуют между камнями… Да, в словах Николь была какая-то таинственная, зыбкая глубина.

– Почти понимаю, – сказала Машенька, – только раньше мне это не приходило в голову.

– Тебе не приходило, а мне с детства приходит. Ты читала "Золотого осла" Апулея?

– Читала.

– А я недавно прочла и с тех пор думаю: как хорошо бы побыть Золотым ослом и приходить к той красотке по ночам в спальню, а?!

– Ослом или ослицей? – с притворным простодушием переспросила Машенька.

– А ты ехидна! – рассмеялась Николь. – Конечно, я хотела бы побыть ослом. Ослица и так мне понятна, как пять пальцев. Ну а ты хотела бы?

– Не знаю. А покажи-ка, как ты растираешь краски. У тебя так ловко получается! – дипломатично ушла от разговора Машенька.

Николь растирала краски вполне профессионально, возможно, отец ее действительно был художником. Хотя ясности в этом вопросе, кажется, не предвиделось – не дальше как третьего дня, в разговоре с Машенькой, когда они прогуливались вечерком по дворцовому парку среди роскошных клумб и фонтанов, Николь вдруг поведала, что ее отец был золотарем в Марселе.

– Ты представляешь, Мари, от него всегда так дурно пахло, но я его обожала! Он возил свою бочку с дерьмом на двуколке, запряженной старым мерином, которого звали Лорд. Мой папашка так не любил англичан, что назвал своего мерина Лордом. Когда он его погонял кнутом, он так и орал на всю улицу: "Пошел, Лорд, пошел, скотина!"

Буйная фантазия Николь никому не давала покоя. Например, охране она велела носить через плечо алые ленты, которые заказала в городе и сама одела на солдат и начальника караула.

– Мы не имеем права менять положенную по уставу форму. Это незаконно! – воспротивился губернатор.

– Да, но зато как красиво – красное на белом! – парировала Николь.

– Нет! – категорически сказал губернатор.

– Козленочек, – нежно пропела Николь, – ну тогда хоть маленькие алые бантики на груди – можно?

– И бантики нельзя. Они что, революционеры?

– Боже мой, совсем ничего нельзя! – прохныкала Николь со слезой в голосе. Сделала долгую паузу и наконец приступила к тому, ради чего она, собственно, и затеяла эти «ленты-бантики», зная мужа и будучи вполне уверенной, что ей откажут.

– Козленочек, ну тогда хоть устраивай приемы не раз в месяц, как сейчас, а хотя бы два! Миленький, – она взяла его за руку, – все должны знать, кто здесь главный. А если у нас приемы только раз в месяц, то многие забываются, и дисциплина слабеет во всей провинции. Ты обещаешь два раза?

– Это дорого.

– Боже мой, что значит «дорого»? Это же не для меня, а для Франции! Каждый прием – это сведения, сведения, сведения, это рука на пульсе! Нет, ты не прав, ты должен обещать!

– Ладно, обещаю, – согласился губернатор.

Отклонить сразу две просьбы любимой Николь было выше его сил. Да и к тому же она была во многом права. Николь почти всем казалась взбалмошной пустышкой, и мало кто догадывался о ее роли в управлении провинцией. Строго говоря, она, конечно же, ничем не управляла, но на тех же приемах, незаметно для гостей, выуживала из них такие сведения, так умела сопоставлять их недомолвки и промахи, их разночтения одних и тех же событий, что перед сном или на следующее утро рассказывала мужу такие подробности и делала такие парадоксальные выводы, каких ни он сам, ни весь его управленческий корпус сделать бы не смогли.