| Значит - Челноков убит. Я повторяю: "Челноков! Ну, отзовись же!" Ни звука. Сам я из кабины как будто не могу вылезти, но все-таки пытаюсь. Вылезаю, вижу: мой Челноков лежит возле разбитого самолета в крови, почти не дышит. Он, видно, тоже потерял сознание. К самолету прибежали какие-то люди с брезентовыми носилками. Я гляжу на пришельцев, и берет зло на них. Что им, собственно, тут нужно? Люди молчат. Берут меня осторожно за руки и стараются уложить на носилки. "Нет, думаю, - напрасно трудитесь. Меня на носилки класть нечего! Ни в коем случае". Я совсем обозлился и говорю: "Если вы хотите меня брать на носилки, то что же будете делать с Челноковым? Он еле дышит!" Взяли они Челнокова на носилки и понесли. Возле меня осталась остроносая девчонка с белыми кудряшками - врач, посматривает на меня, нервно вздрагивает. "Что вы, говорю ей, - дрожите? Озябли?" - "Нет, не озябла, - отвечает. - Мне страшно за вас. Пожалуйста, скорее в госпиталь. Вы посмотрите на себя, на кого вы похожи. Ведь вы разбились совсем". - "Как это совсем? Пустое дело," - сказал я сгоряча. - И не дрожите, пожалуйста. Мне вас жалко". Но она не успокоилась. Хватает меня за руку я так по-детски говорит: "Товарищ летчик, пойдемте поскорее в госпиталь, ради бога. Вы так сильно разбились, так разбились, что я боюсь за вас. Я же отвечаю за вашу жизнь". - "Миленькая, пойми ты меня. Причину вот выясню, тогда пойду в госпиталь". Ковыряюсь, лазаю по обломкам самолета, а сам про врача очень плохо думаю: "Молодо-зелено! Видно, впервые с разбитыми летчиками дело девчонка имеет". И как-то нечаянно сплюнул. Зуб и полетел в сторону. Сплюнул в другой раз другой зуб вылетел. Сплюнул в третий раз - третий упал. "Довольно, брат Евгений, плеваться, - сам себе говорю, - а то зубы выплюнешь и есть нечем будет". Провожу рукой по лицу - вся ладонь в крови. За нос хватаюсь. Нет носа, не прощупывается. "Вот здорово, что же это такое, почти без носа, плохо дело". Взялся за ухо, и ухо в крови. Батенька ты мой! Разбился, что надо. Девчонка права оказалась. Нашел наконец причину отказа рулей. Оказывается, после ремонта самолета были перепутаны тросы рулей глубины. Они перетерлись и... "Вот что, - говорю я девчонке-врачу, - ведите теперь в тот госпиталь, куда вы понесли Челнокова". В госпитале сразу установили диагноз: у Челнокова предположительно сломано два ребра, вывих руки, перелом ноги, разбит лоб, порвана на груди кожа. У меня треснуло что-то в верхней челюсти. В четырех местах трещины в нижней челюсти, сломана правая ключица, глубоко пропорот висок, полная отечность левого глаза. А боли не чувствую никакой! Меня удивило еще то, что когда я упал, то почему-то сразу подумал: "Упал и не ушибся", а в госпитале подумал другое: "Ушибся, но почему-то все еще не больно". Несколько дней спустя выяснились еще кое-какие мелкие "поломки". Но о них говорить не стоит. Взяли мою руку в шину, нарастили нос, забинтовали. Нос как-то по кусочкам складывали. Хрящик к хрящику. Оба глаза забинтовали. Примочки сделали. Грудь перевязали, поврежденную кисть руки потуже бинтами перехватили. Положили меня в одну палату с Челноковым. Николай Васильевич лежал неподвижно, и я очень боялся за него. Утром пришел специалист-глазник, какой-то знаменитый окулист. Профессор осматривал меня медленно, потом очень серьезно сказал: "Глаз вынимать нельзя. Глаз отойдет сам по себе. Ушиб! Лечить надо!" И действительно, глаз постепенно стал оживать. Но я беспокоился о семье: жена моя, Таисия Николаевна, ходила последние месяцы Володей и не должна была знать об аварии. Мои товарищи сказали ей, что я улетел в командировку, в Москву, за самолетами. Я писал письма. Летчики попутно отвозили их в Москву, там опускали в почтовый ящик, и на третий день они приходили по адресу, как полагается, со штампом, числом и месяцем. |
