Вот он отказывается сделать супруге Газахлара массаж, и она, разгневанная упрямством строптивого, возомнившего о себе невесть что раба, бежит жаловаться на него мужу. По пути соображает, что обвинение выглядит смехотворным, и, дабы не изображать из себя дуру, рвет на себе одежды и начинает плести хозяину «Мраморного логова» байку о том, будто бы проклятый аррант пытался ее изнасиловать. Шуточка не новая на всех четырех континентах, но срабатывающая безотказно. Трудно, глупо и противно доказывать свою невиновность. Одна надежда — хватит у Газахлара ума и проницательности не поверить своей прекраснотелой женушке…

— Неужели я столь противна и ненавистна тебе, Эврих? У тебя такой вид, словно слизняка проглотил. Ну дура самоуверенная, ну стерва, конечно. А какой мне еще быть, если муж три года трупом лежит, ядом брызжет и дом наш, до твоего появления, Небожители, словно приют прокаженных, стороной обходили? — Нжери всхлипнула, закрыла лицо руками и, отвернувшись от арранта, нетвердой походкой двинулась прочь из комнаты.

— Ой-е! — вырвалось у Эвриха всплывшее из глубин памяти восклицание обитателей Вечной Степи, и он с раскаянием подумал, что был чудовищно несправедлив к Нжери. Напридумывал невесть чего и обидел девчонку. Довел, придурок самовлюбленный, до слез, а ей ведь и в самом деле несладко приходится. Три года со «смердящим-то трупом» поди-ка поживи! Вот уж кому действительно его помощь нужна, а он морду воротит, обиды строит. Прости, Отец Всеблагой, урода криводушного, кривоумного!

— Нжери, погоди! Постой! Прости, я не хотел. Я не хотел тебя огорчать… Иди сюда. Не плачь. Ну же! Вот умница-разумница…

Он взял ее лицо в свои ладони, и некоторое время они стояли молча. Только глядели друг на друга. И Нжери чувствовала, как теплая добрая сила перетекает из рук чудного арранта, а из потемневших глаз его струятся волны зеленого света, омывающие ее и уносящие, подобно водам священной Гвадиары, беды, печали и тревоги. Счищают с души грязную накипь, копившуюся в ней все эти долгие-долгие годы, пока пришедшим в запустение особняком правил измученный болезнью, совершенно чужой, пугавший ее до умопомрачения мужчина. Да, пожалуй, и не три года, а все пять, со дня свадьбы. Ибо бывший втрое старше пятнадцатилетней девчонки Газахлар, даже будучи здоровым, едва замечал ее, занятый дворцовыми интригами, объездом и поддержанием порядка в многочисленных поместьях, увеселениями со своими старинными друзьями.

Он не был скупым, злым или жестоким. Он просто не придал никакого значения появлению в его доме молодой жены. Наследников он не мог иметь из-за старого ранения, а заменить ласки опытных «дев веселья», к услугам которых прибегал с каждым годом все реже и реже, наивная и робкая девчонка не умела да и не особенно стремилась. Так что оба они не слишком утруждали себя исполнением супружеских обязанностей. Возможно, все сложилось бы иначе, не отправься Газахлар завоевывать земли пепонго, откуда вернулся озлобленным, немощным и ненавидящим все, что не могло принести облегчения его страданиям…

— Ложись на циновку, сейчас я позабочусь о том, чтобы силы и радость вернулись к тебе, — распорядился Эврих, и Нжери опустилась на стоящее в углу комнаты низкое ложе. Скинула халат, оставшись в одной узенькой набедренной повязке, и уткнулась зареванным лицом в тростниковую циновку, радуясь царящему в помещении полумраку.

Аррант откупорил склянку с мазью, и резкий, хорошо знакомый ей запах ударил в ноздри. Нжери не могла видеть, чем занят Эврих, но она столько раз наблюдала за тем, как он делает массаж приходившим в «Мраморное логово» Небожителям, что отчетливо представляла каждое его движение.