— Давайте, — говорит, — Виталий Сергеевич, сегодня просто погуляем.

Погуляем так погуляем… Решил я ее свозить в тот лесок, возле Тарховки, где болт семигранный на полянке стоит. Клинику Наташке оставил, поехал пораньше, чтобы засветло.

Сегодня Катя была без парика. Не знаю, что она там в зеркале видит, когда черный парик надевает, но в блондинках ей гораздо круче.

Поздоровались.

— А почему бы, — говорю, — нам с вами, Екатерина Евгеньевна, по лесу не прогуляться? Грибов, правда, не обещаю, но сосновый аромат — в полный рост!

Согласилась.

Сели в машину, покатили. Когда на обочине остановились, она вдруг прямая вся стала, будто в позвоночник лом загнали. Вышла из машины, покачнулась. Я — под руку.

— Вам, — говорю, — плохо?

— Нет-нет, — шепчет, — все в порядке. Повел ее через дорогу — идет, едва не спотыкаясь. Я ее под локоток покрепче. Привел к памятнику, показал болт семигранный.

Она печально так на меня посмотрела.

— Вы знаете, — говорит, — мы с мужем сюда часто приезжали, когда студентами были. Он Стругацких очень любил…

Господи ты боже мой!

И вдруг в рев. Уткнулась мне в лацкан пиджака и гвоздичку мою в петличке поливает, да так, что того и гляди — кустик вырастет.

Тут мне хреново стало до самых печенок. Это ведь она не просто пиздрики разводит, это она мужа своего оплакивает. Я аж зубами скрипнул. Сдохни я сейчас — меня так оплакивать некому. Альбина рыдать не будет. Губы станет кусать, рвать и метать станет — за то, что не вовремя ушел. Но рыдать — ни в коем разе. Не та порода!!!

Хотя за это я ее и люблю. Возьмись Альбина обливаться слезами у меня на груди, да я бы ее… тут же за ворота отправил. Мы — медицина, у нас вместо нервов канаты стальные!..

Отплакалась Катя. Взглянула на меня благодарно.

— Спасибо, — говорит, — Виталий Сергеевич, я сейчас с Вадимом будто попрощалась наконец.

— А он что, — спрашиваю осторожно, — умер?

— Да, — отвечает. — Умер.

И вдруг просветлела вся, словно ее солнцем облило.

Хороша все-таки сучка!.. Тьфу ты, господи, будто и слов других не знаю! Сучка, телка, шлюха…. Из них одна — девочка моя…

Катя подняла голову, глаза распахнула, вроде бы сны и небо в первый раз увидела.

— Вы правы, — говорит, — Виталий Сергеевич. Нужно жить дальше. Как я вам благодарна!.. Вы ведь в ресторан хотели? Теперь я согласна, теперь мне самое место — в ресторане!

— А прежде, — спрашиваю, — где?

Она рукой по резьбе болта провела, пыль стерла.

— А прежде, — говорит, — на кладбище.

Меня чуть не скрючило. Ведь я ее на это кладбище едва не загнал!..

Вышли из лесу. Брякнулись в тачку. Я радио включил, нашел музычку повеселее. Чтоб кладбищенский дух от себя отбить.

Дальше все было как в прошлый раз: мясцо, винцо, плясцо, благодарности. А на сладкое — те же извинения у крылечка.

И я отвалил к родным пенатам.

Сегодня она наверняка не рыдала на вдовьей кровати. Но я по дороге к дому чувствовал себя распоследним козлом. И решение принял окончательное.

10 августа

После получасовой разборки с Альбиной от моего окончательного решения остались пепел да сажа. Так думает Альбина. И пусть думает. Чтоб охладить мою девочку, перевел разговор на другую колею.

— Слушай, — говорю, — а почему бы тебе не надеть ту «рубашку», от ребенка Савицкой, на меня?

— Потому, — отвечает, — что мы с этого ничего не получим.