— Как угодно, сэр. Лучше бы по-другому… — Он вздохнул. — Но как угодно, сэр.

Мы стали отменными друзьями, особенно после того, как я стал делиться с ним дарами, которые ежечасно доставляли мне слуги в ливреях, — апельсины, лимоны, ананасы, малину, абрикосы пирожные и даже лед, предмет роскоши в тропической зоне.

Второго августа приехала Теодосия с супругом, они поселились в доме Лютера Мартина. Теодосия сразу же стала королевой ричмондского общества и настолько обворожила всех в «Золотом орле», несмотря на нездоровье и понятное волнение, что Лютер Мартин сказал: «Я женюсь на ней, полковник. Убью недостойного супруга, и тогда она будет моей по праву завоевателя».

— Благословляю. — Должен сознаться в тот момент я не имел бы ничего против того, чтоб кто-то убил моего зятя, который чуть не отрекся от меня, лишь бы не попасть в тюрьму по приказу Джефферсона. Олстон был человек слабохарактерный, и, кроме жены и сына, его ничто не интересовало. Однако же во имя нашей общей любви я прощал ему все.

Тем временем ко мне присоединился Бленнерхассет. Его тоже обвинили, и он, так сказать, пребывал не в лучшем расположении духа. Наша первая встреча прошла не слишком гладко главным образом оттого, что его угораздило явиться как раз, когда мои апартаменты тайком, при содействии доброго тюремщика, покидала одна ричмондская дама (молодая вдова, спешу добавить).

— Не имею желания осуждать вас, полковник…

— Тогда поддайтесь этому нежеланию, мой дорогой друг, и не осуждайте меня.

— Но безнравственность любого толка, вольность любого рода…

— Ну будет вам. — Я изо всех сил пытался смягчить виновного в кровосмешении дядюшку.

— …и к тому же — в тюрьме!

— А, понимаю. Неприлично. Понимаю, что вы хотите сказать.

— Нет, не то. — И он выложил мне, что хочет получить обратно деньги, которые внес на осуществление нашего предприятия. Поскольку я был не в состоянии их вернуть, он совсем по-донкихотски отказался нанять себе защитника. К счастью, моя адвокатская когорта исполнилась решимости спасти его от виселицы.

Правительство склонялось к мысли, что мой зять будет свидетельствовать против меня. Но мы сорвали этот замысел. В день открытия суда, третьего августа, мы с Олстоном вошли в зал вместе, я дружески держал его под руку.

У нас ушла целая неделя на отбор присяжных из предположительного списка. Как выяснилось, каждый предполагаемый присяжный придерживался того мнения, что я виновен. Мы бы до сих пор торчали в Ричмонде, не постанови Маршалл, что мнение о том, что подсудимый виновен, если таковое случайно, а не навязано, — еще не основание для отклонения кандидатуры присяжного. Это утонченное решение ублажило Джорджа Хэя. Но борьба продолжалась.

В конце концов я предложил, если обвинение не возражает, выбрать наудачу восемь человек из обсуждавшегося списка. Хэй удивился и согласился. В конце концов, весь состав присяжных считал меня виновным — и, как выяснилось, ни один из них не пришел к этому мнению случайно. Почти наугад я выбрал восемь человек, выразив уверенность, что могу положиться на честность названных джентльменов. Шаг оказался превосходным, и я сразу завоевал одного-двух сторонников; правда, большого смысла в этом не было. Я знал, что спасти меня может только закон, на присяжных рассчитывать не приходилось.

После Уилкинсона самым важным свидетелем правительства был Уильям Итон, авантюрист, называвший себя «генералом» после каких-то забавных стычек в Северной Африке, прославивших его; он облачился в невиданный берберский наряд и счел, что у него есть основания для неслыханных претензий к правительству Соединенных Штатов за якобы оказанные им услуги.