Стивен медленно и спокойно выдохнул и так же медленно и спокойно вдохнул. Беззвучно. Странным образом что-то изменилось, сдвинулось в этой неразделимой путанице страхов, желаний, вожделений и тоски, – путанице, которая двигала им. До того момента, как они ступили на монастырскую гору, им владел, подстёгивая его, один страх: а вдруг он что-то просмотрел? Вдруг сделал ошибку? Вдруг Джон Каун опередил его? Вдруг он, может статься, никогда не увидит эту камеру?

Теперь его страх вдруг изменил свою природу. Теперь он приобрёл такую форму: А вдруг он действительно найдёт то, что ищет?

Щелчок – и фонарь снова загорелся.

Не обменявшись ни единым словом, они старались только, чтобы их шаги были по возможности бесшумными. Дальше, одна нога вперёд, другая за ней, всё глубже в страну жути, всё дальше навстречу страху. К затхлому запаху колодца теперь примешивался тяжёлый, чужеродный запах, похожий на ладан, что-то, заставляющее вспомнить о соборах, о многотысячеголосых хоралах в устремлённых к небу кораблях церквей.

Кто-то нараспев творил молитву.

Эти звуки словно током пронзили всё тело Стивена. Молитва была похожа на немелодическое пение – низкий мужской бас, погружённый в глубокое сосредоточение. Это бормотание наполняло весь воздух, и становилось страшно, что молящийся может умереть от неожиданности, если его в это мгновение спугнуть.

Бормотание смолкло в тот момент, когда они достигли грота.

Помещение было небольшое – не больше, чем пещера с колодцем, и тоже вырублено в скале. И в первый момент Стивен невольно вспомнил многочисленные арабские сказки, которые просто кишели подземными сокровищницами. Три маленьких лампадки горели на могучем алтаре, уставленном золотыми подсвечниками, кубками, крестами, иконами в золотых окладах. Там же лежала огромная рукописная Библия, пол был устлан бесчисленными коврами – большими и маленькими, искусно сплетёнными или вытканными. Другие иконы со сценами из жизни Иисуса висели на стенах или стояли прислонёнными – великолепная коллекция бесценных сокровищ искусства.

А перед алтарём, на одном из ковров, стоял на коленях в молитве брат Грегор.

Они молча стояли, потрясённые неожиданной картиной подавляющего великолепия, не зная, что сказать или сделать.

Брат Грегор ещё раз поклонился, трижды перекрестился, поднялся на ноги тяжёлыми, негибкими движениями и обернулся к ним, как будто ждал их. Может быть, всё дело было в освещении, а может, сумрачный свет позволил проступить подлинным чертам, тогда как дневной свет их скрывал, но его лицо оказалось изрытым глубокими морщинами озабоченности, которые делали его бесконечно старым.

– Вы его нашли, – сказал он усталым голосом. Стивену пришлось набрать воздуха, прежде чем он смог что-то ответить. Язык у него ворочался с трудом.

– Нашли? Что нашли?

– Зеркало, которое хранит лик нашего Господа, – сказал старый монах и указал рукой на маленький ларец, золочёный и украшенный, в центра алтаря. – Вот оно.

Ури Либерман, наверное, ещё минут пять после окончания разговора продолжал держать трубку в руке, тупо уставившись в голубые обои перед глазами и соображая, что ему делать. И надо ли вообще что-то делать. Поскольку история, которую ему сбивчиво, боясь, что не успеет, рассказал Петер Эйзенхардт, была слишком фантастической.

Он вспомнил, как совершенно случайно познакомился с немецким писателем в самолёте на Тель-Авив. Из-за невзрачного вида, нездоровой бледности и склонности к полноте, Эйзенхард и вполовину не стоил тех лестных фотографий, которые издательство помещало на суперобложки его книг и использовало для рекламы. Они тогда мило поболтали, Либерман показал ему несколько фокусов со своей цифровой камерой и миникомпьютером, которыми любил производить на людей впечатление – до сих пор все случайные знакомые из самолётов, с кем ему впоследствии ещё раз приходилось вступать в контакт, вспоминали об этих фокусах, – и вроде бы дело на этом кончилось.