— Расстреляли?

— А ты как думал? Это сейчас с убийцами и насильниками цацкаются, а тогда действовал закон высшей справедливости. Око за око. И заметь, характерная у него была фамилия — Вторых, будто и суждено ему было быть на вторых ролях, позади таких, как Зарифулин и Повх, за их спинами. Те были первые, герои по большому счету, а эти — вторые, а собственно — последние. Как на войне. Они и дезертируют, и в спину стреляют.

— Но я все-таки против смертной казни, — сказал Леша. — Это как-то недемократично. Я — за права человека.

— Дурной ты еще, парень, — незлобиво ответил дядя Коля. — У нас сейчас только тем и занимаются, что «защищают права человека», а список этих «человеков» публикует журнал «Форбс». Тебя-то самого никто ни от преступности, ни от безработицы, ни от инфляции, ни от милицейского беспредела защищать не станет… А вот еще такой случай, — продолжил он, вспоминая. — Первый нефтяной промысел на Мегионской земле возглавлял один из лучших соратников Муравленко — Иван Иванович Рынковой. Он, кстати, земляк Виктора Ивановича, родился неподалеку от станицы Незамаевской, только на двадцать пять лет позже. Работал на Арлановском месторождении в Башкирии, потом в Западной Сибири. Он рассказывал, что дисциплины и порядка поначалу было добиться очень тяжело. Поселок на Баграсе, к примеру, состоял из двух десятков бараков, жили там в основном рабочие. Вечером — сплошные пьянки, многие напивались до белой горячки. Когда Рынковой приезжал к двенадцати ночи, весь народ был уже «в стельку». И ружье на него тоже наставляли, и драться лезли. Порою приходилось буквально сражаться за свою жизнь. Однажды на том же Баграсе он разбил у строителей два ящика водки. Тогда к нему в катер-самоходку сели трое рабочих, попросились подвезти до Мегиона. Он видит: в руках у них веревка, привязанная к большому камню. А в пути они ему говорят: «Значит так, начальник. Или ты нам не мешаешь, или мы тебя сейчас в Оби утопим. Мы хозяева в тайге».

Капитан катера, слышавший этот разговор, не на шутку перепугался. Но Рынковой — не только человек смелый, но еще и профессиональный спортсмен. Он капитану тихо говорит: «Их трое, а у нас ружья нет, утопят меня, и тебя в живых не оставят. Поэтому, когда я подам сигнал, ты резко крутани руль, только быстро. Наше спасение — самим столкнуть их в воду». А на самоходке перила были только впереди, на корме почти никакого ограждения. И Рынково-го они зовут для продолжения разговора именно на корму. Веревка с камнем уже приготовлены. Иван Иванович еще пытается им что-то внушить: «Ребята, меня утопите, другого, но уже всё, ушло то время, кончилось. Без дисциплины нефть брать невозможно, надо бросать пьянки». Но все увещевания без толку. Один из этой троицы уже наклонился за камнем. Тут Рынковой подал знак капитану, а сам всем троим и врезал — руками и ногами. Все они одновременно оказались в воде, за бортом. Самоходка пошла дальше.

— А эти трое? — спросил Леша.

— Двое из них приплыли-таки к берегу, а третий, по слухам, утонул. Но туда ему и дорога. Так что борьба с пьянкой велась нешуточная. А Рынкового уважали даже заключенные-условники, которые делали изоляцию на первом нефтепроводе до Мегиона. Его называли «железный батя». Как-то ночью эти лихие ребята* встретили его на участке, посветили фонариком в лицо. «Нет, — говорят, — этого не трогаем, это порядочный начальник!» Потому что сам он хоть и был твердым и жестким, но личность никогда не унижал, всегда стремился делать людям добро.