— И это ты говоришь мне только сегодня? Почему я раньше не знал этого? — горячо воскликнул Вольдемар.

— А что бы ты ответил мне, если бы я при первом свидании сделала тебе такое открытие?

Вольдемар опустил глаза; он помнил тот оскорбительный тон, которым спросил мать, что она от него хочет.

— Ты не знаешь меня, — поспешно ответил он. — Несмотря ни на что, я никогда не допустил бы, чтобы ты искала помощи у других, а не у меня. Да неужели я, владелец Вилицы, допустил бы, чтобы моя мать и брат от кого-нибудь зависели! Ты ошибаешься во мне, мама… подобного недоверия я не заслужил!

— Это недоверие относилось не к тебе, а к тому влиянию, под которым ты находился до сих пор. Я даже не знаю, имеешь ли ты возможность предоставить нам пристанище в твоих владениях.

Этот укол не замедлил произвести свое действие.

— Мне кажется, я достаточно доказал тебе, что в состоянии оградить свою самостоятельность, — отрывисто произнес Нордек. — Скажи, что я должен сделать? Я на все согласен.

— Мы можем принять от тебя помощь лишь в том случае, если она не будет для нас унизительной. Ты — владелец Вилицы; разве не было бы совершенно естественно, если бы твой брат и я приехали к тебе погостить.

Вольдемар опешил. Слово «Вилица» возбудило в нем прежнее недоверие и подозрение; все предостережения опекуна сбывались.

Мать заметила это и мастерски устранила это препятствие.

— Пребывание там желательно мне лишь ввиду близости к Раковицу; я могла бы тогда часто видеться с Вандой.

Близость Раковица и его обитателей! Это решило все. Щеки молодого человека вспыхнули, когда он ответил:

— Распоряжайся как тебе угодно! Я со всем согласен. Я поеду в Вилицу, хотя и ненадолго, но, во всяком случае, провожу тебя.

— Благодарю тебя за себя и за Льва.

Благодарность была, безусловно, искренней, но в ней не было ни малейшей сердечности. Так же холодно Вольдемар ответил:

— Пожалуйста, мама, ты конфузишь меня. Дело решено, и теперь я могу, наконец, отправиться на берег моря.

Он, по-видимому, стремился, во что бы то ни стало избежать дальнейших разговоров, и мать, больше не удерживая его, принялась за начатое письмо.

Оно было только что окончено, и княгиня собиралась запечатать его, как вдруг в комнату вошел Лев с нахмуренным лбом и плотно сжатыми губами.

Мать с удивлением посмотрела на него.

— Что с тобой, Лев? Почему ты один? Разве Вольдемар не нашел тебя и Ванды?

— Нашел! — взволнованно произнес Лев, — он пришел к нам с четверть часа тому назад.

— А где же он теперь?

— Он поехал с Вандой на лодке.

— Ты знаешь, я не люблю этого, — недовольно произнесла княгиня. — Если я доверяю Ванду тебе, так это — совсем другое дело: вы вместе выросли, Вольдемар же ей вовсе не так близок. Отчего же ты не поехал с ними?

— Потому что не желаю вечно изображать лишнего.

— Я уже говорила тебе о том, как смотрю на все твои ревнивые выходки. Ты опять начинаешь?

— Мама, неужели же ты не видишь, что Вольдемар любит твою племянницу, боготворит ее?

— А что делаешь ты? — спросила мать, откидываясь на спинку кресла, — абсолютно то же самое.