Он продолжал падать все дальше во тьму, теряя ощущение тела, рук, ног, лица…

Прекратилось всякое движение. Значит, это и есть пресловутые «грезы»? Абсолютное ничто, абсолютная пустота и только ощущение собственного существования. Рол, не шевелясь, ждал, и вот в нем постепенно стало возникать осознание существования размеров и направления. Продолжая неподвижно висеть, он обнаружил, что где-то вдали существует еще одно бытие. Но обнаружил он это не зрением, не осязанием и не слухом. Пока он мог думать об этом чувстве только как об осознании. И силой своего сознания он рванулся к этому бытию. Осознание усилилось. Он рванулся еще раз и еще, и вдруг почувствовал, что сливается с этим бытием, а оно сопротивляется. Рол ощутил, как оно изворачивается и пытается увернуться. Но он крепко держал его и тянул к себе без помощи рук. Он притянул бытие к себе и слился, заталкивая чужую сущность вниз и вглубь подальше от себя, пока она не съежилась и не забилась в самый дальний угол бытия.

Рол Кинсон обнаружил, что шагает по пыльной дороге. Болела кисть руки. Он опустил глаза и был потрясен, увидев худую жилистую кисть, твердый металл, охватывающих сухощавое запястье, и засохшую кровь там, где металл повредил кожу. Рол был одет в драные отрепья и ощущал вонь собственного тела. К тому же, он прихрамывал на ушибленную ногу. Металлическое кольцо на запястье соединялось с цепью, прикрепленной к длинному тяжелому бревну. Рол был одним из многих мужчин, прикованных с одной стороны бревна; с другой стороны находилось еще столько же людей. Перед глазами Рола мелькали до странности темные сильные плечи и спины, сплошь исполосованные старыми рубцами и свежими ранами.

Сущность, которую Рол загнал было в уголок, закончилась, и Рол отпустил ее, ослабив чисто психическое напряжение, природы которого он не понимал. Чужое сознание, казалось, влилось в его сознание, принеся с собой страх и ненависть, и незнакомые слова чужого языка, которые, как ни странно, имели для него смысл. Люди вокруг него были его товарищами. Да, они вместе сражались против солдат Арада Старшего, в семи днях пути отсюда. Лучше бы их настигла смерть, а не плен. А теперь не жди ничего хорошего, кроме пустого желудка, жизни в рабстве и жестоких наказаний, неотступного безнадежного желания бежать, чтобы вернуться в далекие зеленые поля Роэма, в деревенский дом, где его ждет женщина, и у грязного порога играют детишки.

Зрение и другие чувства начали меркнуть. Рол понял, что слишком свободно отпустил сознание этого человека, и этим дал ему возможность оттеснить себя опять в небытие. Он напрягся и снова перехватил контроль. Вскоре Рол понял, что весьма неустойчивое равновесие необходимо поддерживать: захваченное сознание должно быть загнано, но не настолько глубоко, чтобы язык и окружающие обстоятельства потеряли смысл.

Ощущение, которое он испытывал, поддерживая равновесие между сознаниями, было таким, будто он существовал сразу в двух мирах. Через сознание пленника, личности, называвшей себя Лэрон, он ощущал ненависть и безнадежный гнев, и одновременно из-за чуждого вторжения в свое сознание — побочную боязнь сойти с ума.

Лэрон (Рол) с трудом тащился по пыльной дороге. Солдаты, охранявшие пленников, шли налегке — их отягощали только длинные копья с металлическими наконечниками — и забавлялись, обзывая пленников дурацкими именами.

Лэрон (Рол) чуть не задохнулся от боли, когда конец копья ткнулся в предплечье.

— Костлявый старик, — неистовствовал солдат. — Завтра тебя, если ты до этого доживешь, скормят львам.

Дорога впереди серпантином вползала на склон холма. А за холмом можно было разглядеть белые башни города, откуда с традиционной жестокостью правил своим королевством Арад Старший. Но до города было еще много часов.

Что там говорил Джод Олэн о перемещениях и подвижности? Должна быть достигнута сноровка. Эта беспомощность и боль от ходьбы, кажется, не обещают ничего приятного.