Лавиния пыталась взять себя в руки. Разумеется, все эти дикие фантазии не имеют ничего общего с действительностью — это обрывки какого-то кошмарного сна.

И все-таки Дэниелу необходимо сказать.

Дэниела не было дома, а после возвращения он был занят делами со своим управляющим. Казалось, он никогда не освободится.

К тому времени, когда Лавиния получила наконец возможность с ним увидеться, она взвинтила себя до того, что едва ли была способна говорить связно.

Сначала он ничего не понял и дважды спросил:

— С Флорой все в порядке?

— Да, мистер Мерион. Я вам сказала, что несчастный случай произошел с сыном трубочиста. Но жертвой его должна была стать Флора. Я в этом уверена.

Она никогда не думала, что его лицо может стать таким холодным, таким суровым.

— Доктор Манроу сказал, что он выпил какую-то дозу опия?

— Нет, доктор Манроу приписал состояние Вилли ягодам, которые тот съел. Некоторые из них были, наверное, ядовитыми. Но бутылочка оказалась почти пустой. Последний раз, когда я ею пользовалась...

— Вы ею пользовались, мисс Херст? — Он говорил таким тоном, словно перед ним чужой человек и к тому же такой, которому он не доверяет.

— Да, я как-то на днях вечером дала Флоре выпить несколько капель, когда она была в истерическом состоянии.

— И часто вы это проделывали?

— Всего один-два раза. Мне велела это делать мне, миссис Мерион. Я должна признать, что действие было магическим.

— Бутылочка была совсем маленькая?

— Совсем маленькая. Я могу вам ее показать.

— В таком случае, если вы пользовались ею несколько раз, не должна ли она быть почти совсем пустой? Вы уверены, что помните, сколько оставалось жидкости?

— Я не слепая.

Он посмотрел на нее, и в его недоверчивом взгляде читалось, что, хоть она и не слепая, с памятью у нее, возможно, не все в порядке.

— Буфет, в котором стоял флакончик, был заперт?

— Нет.

— В таком случае к нему мог иметь доступ всякий, любая прислуга, питающая тайное пристрастие к опию. Такие вещи, как вам, без сомнения, известно, случаются. Человек, привыкший к употреблению опия, не обязательно засыпает. Когда — до сегодняшнего дня — вы проверяли флакончик, чтобы установить, насколько он полон?

Он забрасывал ее вопросами так, как если бы подвергал ее перекрестному допросу в суде. В ее ушах ясно звучали те, другие, вопросы: «Не скажет ли свидетельница суду, в каких отношениях она находилась с покойным? Дружеских? Интимных? Приглашала ли она его ранее в тот вечер к себе в комнату? Была ли игра в карты предлогом для этой ночной встречи?» Лавиния почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Она не могла поверить в то, что лицо инквизитора перед ней — лицо Дэниела, что жестокий, неумолимый голос, который она слышит, — это голос Дэниела.

— Вы сами видите, мисс Херст, вы ни в чем не можете поклясться, а между тем вы, по всей видимости, намекаете на то, что моя жена могла иметь к этому какое-то отношение. Да как вы смеете?!

Она не понимала, что его мрачный вид — это вид человека, у которого сердце готово разорваться. Она знала одно: она не меньше его способна дать волю гневу.

— Да, смею, потому что мне небезразлично благополучие вашей дочери. Да, небезразлично, хотя, когда я поступила к вам, мне вовсе не хотелось, чтобы так случилось. И я никого конкретно не обвиняю, я вам сообщаю только факты. Прежде чем вы окончательно отмахнетесь от сказанного мной, вы должны по крайней мере переговорить об этом с доктором Манроу. А также с вашей женой и ее кузеном. Я вам сказала, что это ваша жена первой предложила прибегнуть к опию. Она получила его, сказав аптекарю, будто ей он нужен для Флоры, у которой болит зуб, но у Флоры зуб не болел.