— А мне хочется показать его вам.

Глаза их встретились в полутьме.

— Вам надо вымыть лицо, мисс Херст.

— Да. Да, это пыль. И кроме того — жара.

Он продолжал смотреть на нее, а затем спросил:

— Не слишком ли сильно мы вас эксплуатируем? Вы еще не пожалели, что не поехали с той тихой пожилой четой?

Да, с Монками она была бы в безопасности. А сейчас она отнюдь не чувствовала себя в безопасности. Взять хоть Джонатона Пита с его завуалированными угрозами или этого мужчину, который, по своей прихоти то был так внимателен, то полностью игнорировал ее.

— В этом случае я не увидела бы Винтервуд, а это, судя по вашим словам, было бы жаль.

— Вы должны нас остерегаться, мисс Херст, — вдруг заявил он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы склонны использовать людей в своих целях. — Видимо, он решил, что его замечание не совсем понятно, потому что добавил в пояснение: — Взгляните на себя — вы вся в пыли и в грязи. Вы работаете словно какая-нибудь рабыня.

Лавиния понимала, что он имел в виду вовсе не это.

— Пыль смоется. Я работы не боюсь.

— Да, это я вижу, — медленно произнес он, не пытаясь ничего больше объяснять. — Ну что ж, в таком случае вы намерены смыть пыль, прежде чем мы двинемся в путь?

Говорил он так, будто пытался от чего-то ее предостеречь. Но его предостережение не походило на наглую угрозу Джонатона Пита, в нем звучало что-то вроде нежности и сожаления, которые она будет часто вспоминать — в этом она не сомневалась. Может быть, он предупреждал, чтобы она не влюблялась в Винтервуд, потому что это чувство неизбежно распространилось бы и на его хозяина?

Он целовал ей руку, не вкладывая в этот жест никакого особенного значения, он небрежным тоном отдавал ей приказания! Он игнорировал ее! И вдруг оказывал ей знаки внимания, которые до глубины души волновали ее. Он использовал ее для удовлетворения капризов своей избалованной дочери. И он же поверял ей свои мечты, касавшиеся Винтервуда. Он замечал ее слезы, он был для нее загадкой, и она не сомневалась, что влюбится в него. Влюбится бессмысленно, безнадежно и — она с отчаянием это сознавала — навсегда.

В тот самый момент, когда они уходили, Лавиния услышала какой-то шорох на лестнице. Она повернулась и увидела низенькую квадратную фигуру, закутанную в широченный халат.

Это была контесса.

— Эй вы! — воскликнула она, указывая на Лавинию пальцем. — Вы все упаковали? А мое бархатное бальное платье?

— Да, контесса.

— А мои кашемировые шали?

— Да, я обратила на них особое внимание.

— Хорошо. Они стоят кучу денег. Венецианские торговцы — грабители. А как насчет моих соболей?

Лавиния заметила несколько меховых вещей, очень старых и потертых.

— Да, контесса. Они в ваших сундуках.

— Вы, девушка, на все отвечаете «да». Вы это делаете, чтобы скрыть свою лень? Я должна быть надлежащим образом одета в Винтервуде.

— Вы можете туда явиться хоть в лохмотьях, дорогая моя леди, — сказал Дэниел. Он говорил с ней тем же снисходительным тоном, что и с Флорой, и старой даме это нравилось. Она хрипло засмеялась и добавила, что, хоть он все еще чужой ей человек, похоже, что он заслуживает доверия. Наверное, подумала Лавиния, у нее были слуги, которые ее обворовывали, потому она и стала такой подозрительной и избрала такой эксцентричный затворнический образ жизни.

— Но драгоценности свои я никому не доверяю, — заявила она. — Во время поездки все они будут на мне.

Глава шестая

К сожалению, леди Тэймсон и Флора с первого взгляда невзлюбили друг друга. Тут все дело было в утверждении своего «я».