— Ты думаешь, нам стоит пойти? — рассеянно спросил Алексей, все еще переживая чудесную весть, которой она его одарила. Он желал побыть со своей любимой, насладиться случившимся чудом, которое сочетало их в нерасторжимое, на все бесконечные времена, единство.

— Тебе будет интересно, я уверена. К тебе повышенное внимание, и этим надо пользоваться, — ответила она тоном советницы, искушенной в придворной дипломатии. И этот деловой, хлопотливый тон умилил его, — она заботится о его будущей, августейшей роли, собирает вокруг него придворных, ищет себе место среди грядущих дворцовых интриг и хитросплетений.

Был вызван к дому шофер Андрюша, улыбающийся и жизнерадостный, будто он постоянно принимал эликсир счастья. Солнце с бесшумным плеском лилось с крыш на бульвары. Аллеи были полны нарядной, предвкушающей вечерние развлечения толпой. Москва, как маслянистый благоухающий лепесток розы, источала сладкую пряность. Сулила близкие сумерки, прозрачные огни, неутомимые ночные наслаждения. Машина доставила их к Чистым прудам, к зданию театра, который уже наполнялся зрителями, избранной кастой посвященных, чье сознание многократно подвергалось воздействиям гениального мага и обладало повышенной восприимчивостью к явлениям незримого мира.

Уже в вестибюле к ним устремился режиссер Олеарий, в черном сюртуке, белоснежной манишке, с артистическим, вольно повязанным шарфом. Его розовое безволосое лицо и заостренный нос, круглые очки и круглые же, с желтыми ободками глаза придавали сходство с раскрашенной ритуальной маской. Ему сопутствовал красивый светловолосый мужчина с синими ясными глазами, белыми большими руками, на которых красовался золотой перстень.

— Марина, дорогая, спасибо, что привели Алексея Федоровича. Алексей Федорович, если не забыли, я уже был вам представлен на встрече с думскими фракциями. А это, — Олеарий повернулся к своему спутнику, — наш известный нейрохирург и открыватель тайных свойств мозга, профессор Коногонов. Прошу любить и жаловать.

У Коногонова была большая, теплая, чисто вымытая рука, и в первый момент Алексей подумал, снимает ли профессор во время операций свой золотой перстень, или перстень просвечивает сквозь резиновую перчатку, обрызганную кровью и мозговой жидкостью. В следующий момент он вспомнил палату психиатрической лечебницы, в которой лежал несчастный поэт Кузнецов. Лечащий врач приоткрывал на секунду капельницу, пускал в кровь пациенту несколько едких капель, отчего поэта поражало безумие. Он начинал изрыгать бессмысленные, тяжелые и липкие, как сырая глина, созвучия, из которых вдруг выпадали бриллианты дивных четверостиший. Это воспоминание испугало Алексея, отвратило от профессора. Но тот, светло и ясно глядя ему в глаза, произнес:

— Мы сегодня видели по телевизору замечательный сюжет, где вы в Кремле беседуете с Президентом Лампадниковым. Это был немой сюжет, ваша беседа с Президентом не воспроизводилась, но диктор сообщил, что обсуждалась проблема Справедливости. Это тем более удивительно, что сегодняшняя мистерия моего друга Леонида Олеария как раз посвящена Справедливости.

— В самом деле, удивительное совпадение, — подхватил Олеарий, крутя нежным, словно из целлулоида, лицом и пышно завязанным шарфом, еще больше напоминая маску, в которой гениально играют актеры «пекинской оперы», будучи людьми, изображают кукол, которые, в свою очередь, играют людей. — Хотя в природе ничего нет случайного. Принцип Справедливости положен в основание мира, и не только мира людей, но и мира камней, трав, небесных светил. Все священные тексты, от Авесты и Ригведы до Евангелия, Корана и Торы, говорят о Справедливости. Царства и цивилизации, в которых нарушается Справедливость, становятся богонеугодными и разрушаются. Наша цивилизация — одна из самых несправедливых в истории, и она готова разрушиться. Мой спектакль — это тест на Справедливость. Артисты будут изображать те или иные сословия нашего российского общества.