— Какого черта ты щелкаешь? — воскликнул Ромул. — Ты клест или человек?

— Прости, — смущенно ответил Рем, прикрывая ладонью рот.

— Но есть и более серьезные свидетельства твоего вероломства. Правда ли, что в партии сложилась группа депутатов, которые хотят во всеуслышанье упрашивать тебя остаться на второй срок? Правда ли, что ты ведешь тайные переговоры с этим олухом царя небесного Сабрыкиным? Ведь это уже попахивает заговором.

Рем чмокнул:

— Прости ради бога… — Он прижал ладонь к губам.

— Но и не это самое скверное. Мне доложили, ты отдал распоряжение министру финансов, этому скопцу, стерилизованному еще в детстве, чтобы он перевел деньги из нашего «Национальною фонда Развития» в американские ипотечные фирмы, заведомые банкроты, за которые не ответственно даже правительство США. Это значит, деньги, которые я копил на Развитие, тобою уничтожаются. Ты совершаешь диверсию государственного масштаба. Ты гробишь саму идею Развития. Какой откат ты получаешь от этих американских банкротов? Три? Пять миллиардов?

— Ты действительно веришь в Развитие? Разве это не придуманный тобой ослепительный блеф? — Рем недоуменно пожал плечами, зная, что этим жестом окончательно выводит из себя Ромула. — Ты поклоняешься Развитию, как языческому идолу.

— Развитие — это не идол, это судьба! Развитие — это то, что я вынашивал все эти жуткие подлые годы. Когда работал на Собчака, выполняя его грязные поручения. Когда юлил вокруг Березовского, притворяясь его верным сатрапом. Когда втирался в доверие к этому чудовищу Ельцину, удерживая себя от того, чтобы не всадить в него пулю. Когда смотрел на наши дивизии и армии, убегавшие сломя голову от прибалтийских карликов. Когда дымились взорванные дома в Москве и спасатели складывали в брезентовый мешок детские ручки и ножки. Я думал о Развитии, когда смотрел на Грозный, похожий на поверхность Луны в пыльных кратерах. Когда видел ржавые цеха разграбленных сталинских заводов. Когда вглядывался в изможденные лица голодных стариков, на чьих поношенных пиджаках были привинчены ордена за взятие Берлина. Я думал о Развитии, когда делал вид, что веселюсь с олигархами на их вечеринках в Куршавеле и перед нами танцевали голые французские певички с золочеными лобками. Утонул «Курск», и вдовы и матери моряков рыдали, а им подносили жестяные кружки с ледяной водой. В Беслане дети с белыми платками выглядывали из окон захваченной школы, а мы вынуждены были открыть огонь на поражение. Я скрывал мою мечту о Развитии, как мать скрывает плод в чреве, когда вокруг идет избиение младенцев, и Америка, этот царь Ирод современного мира, ищет, не осталось ли у России какого-нибудь шанса уцелеть, — сохранился ли хоть один дееспособный ученый, хоть один талантливый генерал, один не продажный политик. Я лукавил, притворялся. Ездил на поклон в Вашингтон, получая ярлык на княжение. Встречался с раввинами, надевая кипу перед Стеной Плача. Собирал преданных мне «чекистов». Стравливал между собой олигархов. Приструнил мятежных царьков на Кавказе, на Урале, на Волге. Одних купил, другим показывал из-под полы пистолет. Я направил трубы Газпрома во все концы света и создал империю углеводородов, а вырученные деньги складывал в корзины, как курица складывает золотые яйца, чтобы их не могли украсть хищные хорьки и прожорливые крысы. Я уступил тебе мое место в Кремле, чтобы через два года снова туда вернуться и начать Развитие. Выхватить Россию из «черной дыры» истории. Еще раз явить миру Русское Чудо. Создать на руинах великое цветущее государство, повторив исторический подвиг Петра и Сталина.

Ромул говорил пылко, исповедовался в тайной, снедавшей его страсти, молился обожаемому божеству. Был беззащитен пред наблюдавшим его Ремом, который холодно изучал его лоно, где свернулся горячий, пульсирующий эмбрион.