Тем временем через площадь шагал крупный человек в светлой, просторной, хорошо проветриваемой одежде — шорты и гавайка. Вся компания «спецназа» с утомленной завистью за ним наблюдала. Похоже, что он направлялся к ним.

Если бы Мэри не видела уже этого человека, при его приближении она бы, без сомнения, подскочила на месте: это был продюсер фильма, он же — Евгений Смеляков. Причем по комплекции этот Смеляков был наиболее близок к ее Гену. Пожалуй, лишь немного полнее. Однако причина для подскакивания все-таки наметилась: подойдя, он остановился прямо напротив нее и заговорил, достав из кармана широкий платок и протерев им лоб:

— Вы Светлана э-э…

— Светлана Розанова, — поднявшись, представилась Мэри по-военному четко: костюм, а также предстоящий вот-вот штурм навязывали определенный образ. Имя это она не сама себе придумала — оно значилось в документе, заранее припасенном для нее Гением: принадлежность к спецотделу ФСК позволяла, оказывается, своим сотрудникам без труда штамповать липовые удостоверения личности. Документы — вот то немногое, что было в разных мирах практически неотличимо и до сих пор не вызывало нареканий. И деньги.

— Да-да, извините, Светлана, — светски склонил голову Смеляков, поражая ее своею вежливостью: все же продюсер, пальцы врозь, пузо вперед… — Мне сказали, что вы профессионал в своем деле. Очень удачно, что вы оказались в Ялте и предложили нам свои услуги: кроме всего прочего, вы очень похожи на нашу главную героиню. Очень похожи, — со значением повторил он.

Истомленная зноем, она едва улавливала смысл его речи. В это время ей на щеку, а затем и на нос опустилось что-то пушистое и прохладное. Она, а с нею и окружающие в удивлении подняли головы.

С абсолютно безоблачного неба, сквозь мучительный пресс жары падали, кружась и не тая, снежные хлопья. Таяли они, только прикоснувшись к лицам, к плечам и к медленно раскрываемым навстречу им ладоням.

Секунд на десять все вокруг замерло: над площадью повисла оглушительная и какая-то благоговейная тишина. Ее нарушил треск камеры: кто-то из операторов снимал чудо — для себя, конечно, чтобы не усомниться потом в собственных воспоминаниях, потому что пленке все равно никто не поверит.

Из крыши автомобиля-нарушителя высунулся по пояс человек и раскинул руки — словно приветственно, на самом деле раскрываясь всем существом навстречу чуду. Вокруг него вместо прежних проклятий раздались радостные возгласы. И дело было не только в нисходящей с раскаленных небес белоснежной почти что манне: вообще киношники, привыкшие к разного рода спецэффектам, народ достаточно толстокожий в отношении чудес — по крайней мере таких, как снег посреди лета.

Персонал вновь оживленно забегал по площади: снегопад, все еще продолжавшийся, принес прохладу и весьма положительно повлиял на общее настроение. Раздавались реплики:

— Корнеев достал подходящую машину!

— А на площадку-то ее зачем пригнал?..

— Как зачем — а показать! Вдруг не подходит?

— Ну, сейчас ему достанется!..

Режиссер — человек эмоционального склада и, как подозревали многие, тонкой романтической организации, застыл возле своего зонта, запрокинув голову и изредка ловя открытым ртом снежинки.

Прибывший спрыгнул со своего металлолома и сам пошел к нему.

Это был Фил.

Пока Мэри на него глядела, снег как-то быстро сошел на нет.

— М-мда, — глубокомысленно высказался Смеляков-продюсер, — чего только на свете не бывает…

«И даже люди, не узнающие в упор самих себя», — подумала Мэри, покосившись на Гения: по сути рядом с ней находился один человек, но как бы раздвоившийся в двух своих различных ипостасях.