— В мякоть, навылет, — сообщил Жнец, весьма озабоченный повреждением, нанесенным «емуиному». А Мэри подумала, что не без опаски он, наверное, прикоснулся к своему полному тезке — все-таки тактильный контакт, риск аннигиляции, или мало ли там чего еще. Вот и проверили — рукопожатие не смертельно!

— Ничего, сейчас перебинтуем, и будешь жить! — обнадежила она раненого Смелякова и подняла голову, интересуясь — ну как там на блок-посту, не передумали еще их арестовывать? Оказалось, нет — давешний белобрысый командир, оставшийся невредимым в «перестрелке», был уже на подходе с новой группой бойцов, не лишенных оружия, но предусмотрительно державших его стволами вниз. Большинство прежних сопровождающих в данный момент уносили на носилках к машинам, их автоматы лежали кучей у гусениц левого БТРа. Подходила группа настороженно, явно не исключая, что виной «оружейному бешенству» могло быть некое секретное устройство, активированное гостями. Однако то, что они после происшествия не дали деру, и один из них в результате него оказался ранен, говорило в их пользу.

Приказав приезжим подняться — Жнец и Мэри совместно поддержали Михалыча, — начальник заново их арестовал, на сей раз не обойдясь без обыска. Лицо его было хмуро и подозрительно, однако не вызывало сомнений, что под суровой маской скрывается растерянность. С задержанными он об инциденте не заговаривал. Помалкивали и они, предпочитая оставить событие без комментариев.

Их препроводили за грузовики и усадили наземь у колеса. Мэри попросила бинт — ей его дали. В то время как командир скрылся в постовом домике, приставленные им охранники принялись горячо обсуждать случившееся, тем же занимались и прочие бойцы, располагавшиеся кто где — возле машин и у палаток, разбитых на обочине. Одновременно они производили проверку личного оружия — разбирали и собирали его обратно, так что в основном споры велись о поведении автоматов, но из долетавших разговоров стало ясно, что один из постовой группы был убит взбесившимся оружием, трое ранены, и шальной пулей ранен один шофер.

Михалыч издал сдавленный стон.

— Больно? — участливо спросила Мэри, бинтовавшая в это время его ногу; мешавшую штанину они оторвали. Мэри подумывала о том, что надо бы оторвать и вторую, тогда получатся шорты, но пока было недосуг.

— Да нет, нормально… — пробурчал Михалыч, взглядывая на нее исподлобья, как настоящий стоик.

— Знаю, что больно, и неприятно, — сказала Мэри, — но все-таки попытайся отвлечься и послушай меня внимательно. И вы тоже послушайте, это важно. — Она со значением взглянула на Жнеца и повторила: — Очень важно. Вам знакомо такое понятие — Хаос?..

Мэри продолжала говорить — негромко, четко и уверенно. Она не рассказывала о себе, просто объясняла, кем они стали, выйдя за границы своих миров, как понимала это сама: в чем кроется опасность и в чем, как это ни странно, состоит теперь их сила. Ее слушали молча, не перебивая, только Михалыч время от времени досадливо морщился. Мэри поглядывала на него с понимающим сочувствием. Она напомнила Жнецу о закольцованном им на съемках времени, потом, понизив голос, сказала, что она думает о причинах «оружейного бунта». Она не собиралась выяснять, кто виноват — тем паче что вина была непреднамеренной. Фил хмыкнул:

— Признаюсь, что был здорово раздосадован, но как-то не верится, что своим раздражением — всего-то навсего! — мог такое учинить.

Мэри сузила глаза.

— Не верится? — она перевела взгляд на Михалыча, слушавшего с выражением задумчивого недоверия. — А тебе, Михалыч?

Он чуть заметно улыбнулся, сказал:

— Вы, Мэри, можете звать меня Женей.