– Они не изменились со времен Уинстона Черчилля, – сказал однажды Зигмунд.

– Но, папа, прошло уже шестьдесят лет, – заметил Питер.

– Вот и я о том же! – воскликнул старик. – С того времени они все катятся по наклонной.

Но такие разговоры случались в те времена, когда он еще говорил по-английски.

Старику нравилось, когда Грейс ощущала себя иностранкой. Это было неприятное ощущение, к которому она так и не смогла привыкнуть после того, как вышла замуж за Питера. Ее девичья фамилия была Вудворд, и она никогда не задумывалась о своей национальности. Она была британкой, а это значило, что о национальности можно было не думать. Но в один прекрасный день ее фамилия поменялась на Лукаш, и люди стали относиться к ней по-другому, как будто она заново родилась иностранкой. Даже те, кого она знала всю свою жизнь и с кем ходила в школу, поверили в то, что она забыла свой родной язык.

Ну а потом, после несчастья, произошедшего шесть лет назад, Грейс неожиданно обрадовалась, что ощущает себя иностранкой. Теперь, когда она въезжала в магазин и покупатели замолкали, она верила, что это все из-за ее имени, из-за которого люди относили ее к жительницам Восточной Европы в поисках убежища. Таких теперь появилось множество, особенно в пансионатах на Бакстон-роуд.

В последнее время миссис Лукаш часто читала в газетах, что целые группы женщин с детьми из Восточной Европы заходили в магазины в местных деревушках якобы для того, чтобы спросить, как пройти куда-либо. Так они отвлекали внимание продавцов, а дети в это время воровали товары с полок. Грейс была уверена, что все это правда. В любом случае большинство этих людей были цыганами, а Идендейл страдал от проблем с ними уже много лет. Однажды один из их таборов припарковал свои грузовики и передвижные дома на большой поляне возле Куинс-парк. С того места, где она жила, миссис Лукаш хорошо были видны их веревки с сохнущим бельем и играющие в кустах дети; она наблюдала, как их собаки носятся по окрестностям и как день ото дня растет гора мусора в одном из углов поляны. Это было все равно что наблюдать за наступлением зимы и постепенным исчезновением привычного окружающего пейзажа. Грейс как бы ждала, когда вновь выглянет солнце и округа опять примет аккуратный и респектабельный вид. Она испытывала чувство бессилия и нетерпения, ожидая, когда же этот раздражающий фактор исчезнет из ее жизни.

И вот наконец в одно прекрасное утро цыгане исчезли еще до того, как взошло солнце, оставив после себя поляну, покрытую грязью, и горы мусора, разбросанные по обочинам дороги. Какое Грейс было дело до того, куда направился этот табор? А какое ей было дело до того, куда исчезает снег? Снег таял и возвращался в почву, и все остальное было не важно. В природе существовал некий ритм самоочистки, который успокаивал миссис Лукаш.

Она отвернулась от окна, и на глаза ей сразу же попалась фотография семейства Лукашей. Она с Питером, Кристина с Зигмундом и внуки у их ног. Когда-то, еще до того, как они поженились, Грейс попыталась уговорить Питера сменить фамилию. Ей казалось, что так будет лучше для их будущих детей. Лукас – вот удачный вариант, сказала она тогда. И поменять надо будет только написание, потому что произношение остается почти таким же. Тогда Питер сказал «нет», и сказал это таким тоном, которого она раньше от него никогда не слышала, который заставил ее крепко задуматься, а потом раз и навсегда отказаться от споров по этому поводу. Он никогда не объяснял ей своего решения, а она никогда не спрашивала его об этом.

Грейс смотрела на лицо старика Зигмунда, на его гордый поворот головы и прямой взгляд. С годами Питер становится все больше и больше похожим на отца. Иногда, если его жена приглядывалась достаточно внимательно, она видела, как меняется выражение его глаз, когда отец называет его «Пьётр». Миссис Лукаш никогда не могла добиться от него такого взгляда, даже в самые интимные моменты их жизни.