|
Лезвие с треском вошло в почву. Он отбросил в сторону первую порцию рыхлой красной земли, испещренной черными осколками вулканической породы. Копая, Джозеф думал о недавнем разговоре с дядей. Тот сказал, что их землю попросту захватили. Гавайцам пришлось делать все, что в их силах, чтобы защитить себя, свой остров и привычный образ жизни. Дядины слова всколыхнули в памяти древние легенды, народные сказания о храбрых воинах, правителях острова и свирепых богах, живущих в вулканах. Но Джозефу не нужны были детские сказки, истории о кровопролитных войнах между племенами, мифы о богине огня и вулканов Пеле или о прибытии капитана Кука, чтобы понять, как все было на самом деле. Дядя нисколько не преувеличивал. Джозеф собственными глазами видел последствия вторжения. Состоятельные европейцы с материка скупали гавайские земли по дешевке, вытесняли местных жителей, а потом все перепродавали еще более богатым японцам. Крупные компании понастроили фабрик, наняли сотни коренных жителей острова, а потом просто взяли и перенесли предприятия дальше на запад, в Азию, где процветал дешевый наемный труд. А островитяне вдруг оказались на улице, без работы, да еще остались должны столько, сколько им и за всю жизнь не скопить.
Наступили тяжелые времена. Стоимость жизни в Гонолулу так возросла, что обычному человеку она стала не по карману. Почти все друзья Джозефа вынуждены были устроиться на две, а то и три работы, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Тем, кому не повезло найти постоянное место, нередко приходилось рыбачить, чтобы прокормиться. Если рыбаки возвращались домой с пустыми руками, их дети оставались голодными, в то время как ожиревшие розовощекие туристы наедались до отвала, не выходя из своих номеров в гостинице, и попивали «май-тай» на пляже. Остров оккупировали хаоле — так называли здесь жителей материка, — которые ни в чем себе не отказывали. Они выжимали последние соки из этой земли и ее людей, для которых острова были единственным домом. Хаоле извратили сам дух алохи, сделали из него потребительский слоган, зазывающий покупателей поглазеть на полуобнаженных гавайских девушек, исполняющих танец хула, и залить в себя спиртное из кружек, выполненных искусными резчиками по дереву. Чужестранцы ни черта не смыслили в местных традициях, культуре и в мировоззрении гавайцев. Их интересовали только деньги. Они хотели лишь набить карманы за счет аборигенов. Джозефу уже не раз приходилось сталкиваться с подобным отношением иностранцев, но никогда это не касалось его самого, всегда происходило с кем-то другим. А теперь вот пришла пора и ему, и его семье — его охана — лицом к лицу встретиться с жестокой реальностью. Поэтому-то он и копал сейчас иму. Ничего другого ему просто в голову не приходило. Джозеф только что закончил копать. Он встал во весь рост в яме, глубина которой теперь достигала почти полутора метров, и прислушался. Со стороны дороги донеслись воющий шум мотора, шорох шин, приглушенный звук выхлопной трубы. Джозеф выбрался на поверхность как раз в тот момент, когда на поляну задним ходом въезжал неприметный белый фургон. Фургон резко затормозил, после чего дернулся вперед, словно его ужалила пчела. Джозеф подбежал к водителю и махнул рукой, указав на место возле своего грузовика. Теперь он наблюдал, как оседает пыль и как его двоюродный брат Уилсон выбирается из кабины. Оказавшись на земле, тот выпрямился во весь рост и потянулся, прищурившись от бьющего в глаза солнечного света. Он был гораздо крупнее Джозефа: сильный, с мощной широкой грудью и огромными рельефными бицепсами, разрисованными племенными татуировками. Бритая голова Уилсона, казалось, вросла прямо в плечи, шея совершенно скрылась из виду в переплетениях вздутых мышц, выпирающих наподобие контрфорсных арок. Он был в шортах и шлепанцах, открывающих на всеобщее обозрение ноги, похожие на гладкие древесные стволы, испещренные толстыми голубыми венами. Уилсон мог поступить в Вашингтонский университет и играть в футбольной команде в качестве крайнего игрока защиты. |
