— Небось лупила тебя потом за ересь, да?

— Лупить? Меня? — Алорнис изумленно заморгала. — Разумеется, нет!

Рива снова отвернулась, сообразив, что допустила ошибку.

— Рива! — Алорнис отложила набросок и, подвинувшись поближе, коснулась ее плеча. — А тебя… Тебя кто-то…

«Грязная, забывшая Отца грешница!»

— Нет! — Рива отшатнулась, вскочила и спряталась за стволом ивы, в то время как слова священника преследовали ее: «Я знаю, что за гнойник зреет в твоем сердце, девчонка. Я видел, как ты смотрела на ее…» Удары тростниковой палки отмечали каждое слово, а она стояла очень прямо, руки по швам, и ей не разрешалось ни пошевелиться, ни заплакать. «Ты изгадила Книгу Разума! Ты изгадила Книгу Законов! Ты изгадила Книгу Страшного Суда!» Последний удар в висок заставил ее упасть на пол сарая, усыпанный соломой, где она и осталась валяться, оглушенная, истекающая кровью. «Я бы должен убить тебя, но твоя кровь — твоя защита. Деяние, возложенное на нас Самим Отцом, — твое спасение. И если мы хотим достичь успеха, мне придется выбить из тебя твой грех». И он выбивал. Выбивал до тех пор, пока боль не стала невыносимой и Риву не поглотила тьма…

Она упала на колени, обхватив себя за плечи. «Грязная, забывшая Отца грешница!»

* * *

Аль-Сорна вернулся, когда солнце уже начало клониться к закату. Не говоря ни слова, кивнул гвардейцам и пустился вскачь. Он молчал до самой темноты, пока они не разбили лагерь и не поужинали по-солдатски, то есть сытно, но безвкусно. Рива сидела напротив Алорнис, избегая смотреть ей в глаза и механически черпая похлебку. «Слишком долго, — вертелась в ее голове одна и та же мысль. — Слишком долго я нахожусь рядом с ним. И с ней».

К ней кто-то подошел. Она подняла голову и увидела Аль-Сорну.

— Настало время завершить нашу сделку.

Оставив Алорнис сидеть у костра, они отошли подальше, туда, где заканчивалась высокая трава и начиналась дорога, — так, чтобы их не было слышно. Рива села в траву, скрестив ноги, Аль-Сорна пристроился рядом и пристально взглянул ей в глаза.

— Что тебе известно о смерти твоего отца? — спросил он. — Не то, что ты себе навоображала, а что знаешь наверняка.

— В книге одиннадцатой рассказывается о том, как он копил силы в Высокой Твердыне, чтобы встретить твое вторжение. Ты возглавил атаку и, используя силу Тьмы, нашел путь в крепость. Он погиб как герой. Истинный Меч Отца Мира пал под превосходящими силами врагов и искусством Тьмы.

— Иными словами, ты не знаешь ничего. А поскольку никто из его последователей не выжил, кто бы ни был автором книги, его там не было. Не собирал твой отец никаких армий. Он выжидал, взяв в заложники близкого мне человека. Использовал ее, чтобы заставить меня сложить оружие и затем убить. И геройского в его смерти ничего не было. Он умер в помрачении рассудка, сведенный с ума чем-то, что принудило его убить своего отца.

Рива тряхнула головой. Священник много раз предупреждал ее, что именно так и бывает, когда живешь среди еретиков: «Они выиграли и теперь считают себя вправе переписывать историю». И все же речь Ваэлина ее задела. Пусть неохотно, но Риве пришлось признать, что в Аль-Сорне есть некая правда. Он многое скрывал, много оставлял недосказанным, но моральный стержень в нем явно был. И, в отличие от своего отца, которого Рива не знала, Ваэлина она могла выслушать.

— Ты лжешь, — сказала она, стараясь говорить как можно увереннее.

— Ты так считаешь? — Его пристальный взгляд не позволял ей отвести глаза. — А мне вот кажется, ты и сама знаешь, что я говорю правду.