Тринадцать лет назад в Гонконге.

Влажная дождливая августовская ночь.

Промокший до нитки ДиПалма с пробитым пулей животом и раздробленной левой рукой лежит в вонючей канаве рядом с опустевшим шоссе, связывающим остров Гонконг и аэропорт Кайтак. У него кружится голова от потери крови, но мысли заняты только Ники Маном. Ники Маном, которого у него только что забрали четверо вооруженных китайцев.

Теперь они находились в бежевом «крайслере» и уезжали. Про ДиПалму они забыли – он для них уже был в прошлом. Но под проливным дождем он выполз из вонючей канавы на шоссе, не выпуская из виду «крайслер», положил смит-и-вессон на грудь распростертого на дороге сержанта Арнольда Йехэа из гонконгской королевской полиции, который тоже был в засаде и которому ДиПалма прострелил правый глаз.

Обессилевший ДиПалма выпустил всю обойму в задние фонари «крайслера». Пули попали в бензобак. Через какие-то доли секунды он почувствовал ударную волну и услышал взрыв: ба-бах! Он почувствовал жар на лице, когда «крайслер», взорвавшись, превратился в огромный шар, осветил ночь и зазвенел по мокрому шоссе кусочками раскаленного металла. Ники Ман покинул этот мир как настоящий наркоман.

Спустя десять дней в коулунской больнице ДиПалма впервые с тех пор, как люди Ники Мана чуть не убили его, попытался встать на ноги. Это было ужасно. Не в силах держать костыли, он потерял равновесие и упал на колени. Боль была невыносимой. Не смогу, подумал он. Никогда не смогу встать на ноги.

Он уже хотел ползти обратно к своей кровати, но его ждала неожиданность. Дорогу ему преградила медсестра Кэтрин Шэнь.

– Ползи к окну, – приказала она. – Или катись к окну. Но к кровати ты не вернешься.

– Уйди с дороги, черт возьми, – простонал ДиПалма.

– Можешь меня ударить, – сказала она, – но к кровати ты не подойдешь.

ДиПалма сказал, что еще не может ходить, что, возможно, он никогда уже не сможет ходить. Ему бы сейчас полежать. Его бесило собственное бессилие, бесила перспектива навсегда остаться калекой и зависеть от других людей. Она была рядом, почему бы не сорвать на ней свою злость? Волевая женщина – эта красавица Кэтрин Шэнь. Не плакала, не выходила из себя, но не уступала.

Кэтрин стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него. ДиПалма ее понял. Подтянув к себе костыли, он поднялся на ноги и заковылял к окну. Он проклинал ее за то, что она заставляла его, но он одолел эти десять футов. Черт, ему показалось, что он прошел десять миль. Ему хотелось бросить костыли и упасть на пол, но он не доставит ей такого удовольствия и продолжал идти, пока измученный, испытывая тошноту и головокружение, не достиг окна, не достиг солнца, слушая воркование голубей на карнизе и ощущая под собой твердый пол. Неожиданно горячие слезы потекли по его лицу, он оглянулся и посмотрел на женщину, не боясь, что она увидит его плачущим. Кэтрин Шэнь тоже плакала.

Впоследствии он мысленно не раз возвращался к этому дню, понимая, что если бы тогда не сумел встать с колен и вернулся к кровати, он никогда бы уже не смог ходить. Никогда бы он не смог любить.

ДиПалма вернулся в Нью-Йорк, не зная, что Кэтрин Шэнь родила от него сына, Тодди. Затем она вышла замуж за крупного гонконгского банкира, Йана Хэсарда, самодовольного маленького англичанина, который был подвержен необузданным вспышкам ярости и представлял собой лишь себялюбивого прожектера. Убийство Японскими ультраправыми Кэтрин и Йана Хэсарда послужило причиной приезда ДиПалмы в Гонконг, где он впервые встретился со своим сыном.

К тому времени Тодду было уже двенадцать. Печальное лицо с большими темными глазами было красиво почти женской красотой. Глаза его были удивительны: один – темно-лилового цвета, другой – замечательно синего. И характер его был чрезвычайно изменчивым: то он был весел, то угрюм; энергичный и живой, он в один момент мог стать неподвижным и бездеятельным.