Потом он остановил свою лошадь у каменного креста, который был сброшен с постамента и лежал, наполовину похороненный в земле, поросший травой и сорняками. То был прекрасный образец резьбы по камню — в узоре переплелись изображения зверей, растений и святых.

— И этот крест тоже будет снова стоять, — сказал Гутред, после чего кинул взгляд за излучину широкой реки. — Славное место.

— Да, — согласился я.

— Если монахи вернутся, мы сможем снова сделать его процветающим: рыба, соль, зерно, скот. Как Альфред получает деньги?

— С помощью налогов, — ответил я.

— Он облагает налогами и Церковь?

— Да, хотя Альфреду подобное и не по душе. Но он делает это, потому что жизнь сурова. В конце концов, церковники должны платить, чтобы их защищали.

— Альфред чеканит собственные деньги?

— Да, мой господин.

— До чего же все-таки непросто быть королем, — засмеялся Гутред. — Может, мне стоит как-нибудь навестить Альфреда? Попросить у него совета?

— Ему бы это понравилось, — ответил я.

— Думаешь, он радушно примет меня? — осторожно поинтересовался Гутред.

— Да.

— Несмотря на то, что я датчанин?

— Благодаря тому, что ты христианин, — пояснил я.

Король обдумал мои слова, а потом поехал туда, где тропа петляла через топь и пересекала маленький мелкий ручей, — там два простолюдина ставили ловушки на угрей. Они опустились на колени, когда мы проезжали мимо, и Гутред приветствовал их улыбкой. Ни один из них не увидел этой улыбки, потому что оба низко склонили головы.

Четыре человека вброд сошли с корабля на берег. Ни один из них не носил оружия, и я предположил, что они хотят просто поприветствовать нас и сообщить, что пришли с миром.

— Скажи, — внезапно заговорил Гутред, — Альфред особенный, потому что он христианин?

— Да, — ответил я.

— Чем именно он отличается от других?

— Он полон решимости быть хорошим человеком, мой господин.

— А наша религия, — сказал Гутред, на мгновение забыв, что он и сам принял христианство, — совсем не такая, да?

— Разве?

— Один и Тор хотят, чтобы мы были храбрыми, хотят, чтобы мы уважали их, но они вовсе не требуют от нас быть хорошими.

— Не требуют, — согласился я.

— Поэтому христиане отличаются от нас, — настаивал король.

Гутред придержал лошадь в том месте, где на низком холмике из песка и гальки тропа заканчивалась.

Те четверо, что сошли с корабля, ждали в сотне шагов отсюда, на дальнем конце берега.

— Отдай мне свой меч, — внезапно произнес Гутред.

— Зачем?

Он терпеливо улыбнулся.

— Эти моряки не вооружены, Утред, а я хочу, чтобы ты пошел и поговорил с ними, поэтому дай мне меч.

При мне был только Вздох Змея.

— Я терпеть не могу оставаться без оружия, мой господин, — мягко запротестовал я.

— Это правило вежливости, Утред, — настаивал Гутред.

Он протянул руку.

Я не шевельнулся. Что-то я никогда не слышал о таком кодексе вежливости, согласно которому полагалось бы отдавать господину свой меч, отправляясь поговорить с обычными мореходами. Я уставился на Гутреда и услышал, как за моей спиной шипят, покидая ножны, клинки.

— Отдай мне меч, — сказал Гутред, — а потом ступай к тем людям. Я подержу твою лошадь.