Небеса полыхали изумрудным огнем. Три… Нет, уже четыре Знака разворачивали среди облаков лучи и плоскости немыслимой головоломки. Океан гудел, подобно исполинскому бронзовому гонгу; вибрации проходили сквозь корпус судна, заставляя тело мучительно сжиматься и вызывая ломоту в зубах, словно от глотка ледяной родниковой воды. Волны вдруг разорвали мириады всплесков: ошалелые рыбы выскакивали из воды целыми косяками, несколько судорожно трепыхающихся серебристых тушек рухнули прямо к ногам Ласки — а она все не могла оторвать взгляд от своего компаньона. Нет, не Осокин стоял сейчас на палубе броненосца, повелевая ветрам и хлябям; темный силуэт был всего лишь ширмой, занавеской, скрывающей маховики и зубчатые колеса вселенского механизма. «И вот с этим… Вот с этим я жила рядом? Спала?! Зачала от него ребенка?!» — поднявшаяся в душе волна страха и омерзения напугала Ласку едва ли не больше творившегося вокруг.

Басовитый бронзовый гул, казалось, теперь звучал отовсюду; «стам бойз» валились на палубу, теряли человекоподобие, становясь косматыми клубками пара, бледные молнии сердец лихорадочно пульсировали — а в небе тем временем творилось немыслимое. Мир исказился, словно в треснувшем зеркале. Три аэроплана, один за другим, сорвались в пике. Летевший сзади настиг своего собрата в этом раздвоенном пространстве, бешено крутящийся воздушный винт зацепил короб хвостового оперения, размалывая его в мелкую щепу, — и сам разлетелся на куски; груда обломков рухнула в Атлантику. Третья машина попыталась развернуться, но отчего-то косо пошла вниз, ускоряясь все больше и больше, коснулась крылом воды — и закувыркалась, разламываясь, оставляя за собой череду всплесков, словно пущенный «блинчиком» камень-голыш. Оставшиеся «Стимфлаи» спешно набирали высоту. Озорник что-то сделал; сияющие в небесах Знаки изменили свои очертания. Ближайший крылатый силуэт вдруг странно задрожал, завибрировал и начал распадаться на части: вниз полетели клочья обшивки, куски каркаса, раскоряченная фигурка пилота — океан безразлично принимал любую жертву. И все вдруг закончилось. Знаки в течение нескольких кратких мгновений менялись, приобретая все более простые очертания, — пока не исчезли вовсе; угасло изумрудное, пронизывающее все и вся зарево, пропал жуткий, идущий со дна стон, оставив после себя легкий звон в ушах. «Стим бойз» вяло шевелились, постепенно обретая антропоморфный облик. Осокин обернулся, и все невольно сделали шаг назад: от этой устало ссутулившейся фигуры веяло чем-то нечеловеческим. Впрочем, уже в следующее мгновение жуткое чувство схлынуло. Капитан Стерлинг прочистил глотку.

— Гм, а как же остальные?! Смотрите, они улепетывают!

— У меня тоже есть свои пределы, сэр, — отозвался Озорник и тихо, словно про себя, добавил: — Пока есть…

— Ну, чего встали?! — рявкнул на матросов пришедший в себя боцман. — За работу, парни!

Но приступить к делу сразу команда не могла. Люди были ошеломлены; на Озорника поглядывали с суеверным ужасом — а призракам, похоже, досталось куда крепче. Движения их сделались вялыми и неуверенными, словно у пьяных, некоторые даже не могли подняться на ноги. Понукания О’Рейли не возымели никакого эффекта — и тут на помощь неожиданно пришел Потап. Медведь ненадолго скрылся в недрах корабля и появился уже с мандолиной. Кривые когти зверя запорхали по струнам, полилась мелодия — девушке она показалась смутно знакомой, хотя слова вспомнить не получалось.