|
Это был странный, почти механический звук — чуть дребезжащее гудение, причем одновременно на два тона. Я не подозревал, что человеческое горло способно на такое! Звук этот каким-то образом взаимодействовал с окружающим; и вот над водой поднялся и повис Знак. Он вращался — по нескольким осям одновременно; менял свою структуру, то многократно усложняясь, то вновь возвращаясь к самой простой своей форме. Бенба замолк и обернулся ко мне. «Ну вот я и вытащил его оттуда, где хранил, — заявил он. — А из моего сна ты вытащишь его сам, поскольку он станет частью тебя. Ты готов? Тогда сними повязку». Я исполнил требуемое, ошалело соображая, с чего бы это вдруг мой спутник заговорил на славянском. Ночной ветерок приятно охладил нежную кожицу, затянувшую рану. Бенба хлопнул в ладоши; и от этого звука тело его вдруг осветилось изнутри, полыхнуло огнем — и тут же рассыпалось быстро гаснущими угольками! В тот же миг Знак обрушился в воду, подняв фонтаны брызг, как будто он был отлит из свинца. Одновременно я почувствовал жуткую резь в глазнице. Кажется, я заорал — не столько от боли, сколько от понимания: это горное озеро и было моим глазом! Только не спрашивай, как такое возможно; я не смогу ответить… Знак дошел до самого дна; но тяжесть его была такова, что он продолжал опускаться все глубже и глубже, утягивая за собой берега, окрестные скалы, а потом и ночное небо — и вот оно схлопнулось надо мной, и мир погрузился во тьму.
Наверное, я потерял сознание — если только его можно потерять во сне. Во всяком случае, был некий промежуток безвременья — а потом я проснулся, на этот раз по-настоящему. Занималось утро. Я обернулся к Бенба — но на его месте осталась лишь горстка невесомого сероватого пепла. Когда разум сталкивается с такими вещами — он пасует; и человек невольно ищет поддержки в простых и привычных действиях. Я вошел в воду и умылся. Повязка куда-то пропала, я поискал ее, но не нашел. В пустой глазнице теперь ощущалось тепло. Поскольку оно было скорее приятным, я не придал этому значения. Надо было уходить. Я одолел склон горы и побрел прочь, совершенно не представляя, куда меня несут ноги. Ты когда-нибудь наблюдала за движением часовой стрелки? Помнишь это странное чувство — отследить ее перемещение невозможно, но стоит на какое-то время отвлечься, как застаешь ее немного в другом положении? То же самое происходило со мной. Ближе к полудню я с удивлением обнаружил, что знаю, куда иду; а через некоторое время понял зачем. Нет, не просто понял — я увидел! Увидел своим незрячим доселе глазом. О, это было забавно. И страшно до судорог одновременно: человеческий разум не слишком-то приспособлен для восприятия таких вещей. Я видел возможности; пересекающиеся судьбы и варианты развития событий. Не могу описать, на что это похоже: все равно как объяснять слепому от рождения, что такое красный цвет. Они встретились мне поздним вечером, после захода солнца — около дюжины вооруженных мужчин, расположившихся возле большого костра. Это были разбойники — быть может, те самые, что напали на нашу экспедицию. Страха я не чувствовал совсем — только любопытство. Мысль о том, что в диких азиатских землях одинокий путник — сам по себе товар, который можно с выгодой для себя продать, даже не приходила мне в голову. Почему-то, без всяких на то причин, мне казалось, что я много сильнее их всех. При виде незнакомца разбойники оживились. Некоторые встали и неторопливо, вразвалочку, двинулись мне навстречу, поглаживая рукояти пистолетов и сабель. Один, высокий и толстый, подошел вплотную. Я видел, как изменяется выражение его плоской, похожей на блин физиономии: сальная улыбка таяла, уступая место недоумению, а затем страху. Я не знал, как выглядит мое лицо и особенно — новообретенный глаз; впрочем, немного позже я сделал выводы и соорудил повязку. Реакция же здоровяка была довольно показательной: завопив «Шайтан!» — он выхватил саблю из ножен и замахнулся. |
