— Нет, Питерс, благодарю. Ступайте.

Как только они вновь остались одни, Саймон спросил у сестры:

— Скажи, с чего ты вдруг решила уехать жить в Нью-Йорк?

— Я еще не знаю, останусь ли там надолго. — Она пожала плечами. — На годик пока настроилась. А там видно будет.

— Ты стала лучше выглядеть, — мягко проговорил Саймон. — Гораздо лучше. Шарлотта чуть не упала в больнице со стула, когда увидела тебя.

— Меня вдохновила на эти перемены одна знакомая американка — Ребекка Кендал. Она раскрыла мне глаза на многие вещи и показала новую дорогу в жизни, ни много ни мало.

— Это что, одна из подружек твоего папаши?

На минуту брат вновь превратился в того злого и насмешливого Саймона, каким он был до больницы. Дженни поняла, что до примирения между ним и отцом еще далеко.

— Нет, — спокойно ответила она. — Она фотограф и живет со своим агентом, который помог ей добиться большого профессионального успеха. Это удивительная женщина, Саймон! И именно Ребекка дала мне толчок, помогла сдвинуться с мертвой точки.

— Ты смотри. Как бы твой папаша не связал тебя там, в Нью-Йорке, по рукам и ногам.

— Не мой, а наш, Саймон, — тактично поправила она брата. — Не думаю, что это произойдет. Рядом с ним я всегда имела больше свободы, чем любая девушка моих лет.

Брат вздохнул и покачал головой:

— Ты заблуждаешься, Джен. Он смотрел на тебя, как на ребенка, и отказывал тебе в независимости. Я не спорю, бывая в Нью-Йорке, ты весело проводила время. Занималась вроде бы взрослыми делами. Играла роль хозяйки на приемах и так далее. Но это была все игра. Если бы, скажем, ты попросила у него денег на кругосветный круиз в компании молодого человека, он отказал бы тебе, это как пить дать.

Дженни задумчиво нахмурилась:

— Наверное, ты прав, Саймон. Признаться, мне кажется, отец сам понял это теперь. В наш последний вечер в Нью-Йорке перед моим отъездом он был очень эмоционален и рассказал мне о том, как неправильно я живу. Это был нелегкий разговор. Я готова была провалиться сквозь землю, Саймон, лишь бы не слышать всех тех вещей. Он говорил, что я инфантильная, не умею жить, не умею даже веселиться…

Саймон усмехнулся:

— Мы с тобой друзья по несчастью, сестричка! — воскликнул он. — Когда мне исполнилось шестнадцать, он провел со мной подобную же беседу. Сказал, что я ни на что не годный разгильдяй и что он вконец разочарован во мне. Неудивительно поэтому, что я к нему отношусь так, как отношусь.

— Да? Ты никогда не рассказывал мне раньше об этом.

— Когда у него что-то выходит не так, как ему надо, он слов не выбирает. И умеет быть симпатягой — в зависимости от обстоятельств. До сих пор ты жила с ним в полном согласии, потому что он хотел иметь возле себя свою любимую игрушку, маленькую дочурку. Он развратил тебя этим отношением.

— Почему? — удивилась Дженни.

— У тебя развился комплекс, сестричка, а это невесело, можешь мне поверить. У меня с матерью примерно такая же ситуация, — подумав, грустно добавил он.

После этих слов они надолго погрузились в молчание, размышляя над своим положением в семье. Первой заговорила Дженни:

— Но ты вышел из-под ее влияния, не так ли? Ты собираешься жениться на Шарлотте… Как к этому отнесется мама? У тебя уже есть какие-то мысли на этот счет?

— Тс-с! — Саймон приложил палец к губам. — Слышишь? — Снаружи донесся скрип автомобильных покрышек о гравий подъездной аллеи. — Это она.