— Врач сказал, что организм Саймона в принципе реагирует на лечение, — проговорил сэр Эдвард. — Остается только эта чертова травма позвоночника и сотрясение мозга. — Он поднялся со стула и стал нервно расхаживать по маленькой белой палате. — Меня больше всего убивает то, что никто не знает, когда к нему может вернуться сознание.

— Ага, понятно… — неопределенно отозвалась Дженни.

— Могла бы этого и не говорить.

Они оба обернулись и посмотрели на Анжелу. Слова ее были исполнены упрека, если не обвинения. Она усмотрела в выражении их лиц желание поскорее вернуться к нормальной жизни и не простила им этого. Отец и дочь стали торопливо оправдываться:

— Я, разумеется, останусь здесь…

— Я и не думала уходить…

Анжела устремила на них взгляд, который заставил их замолчать.

— Вы все равно ничем не можете ему помочь, — спокойно проговорила она. — Надо ждать. Нам больше ничего не остается… — Анжела помолчала и глухо добавила: — И нечего тут всем толпиться.

— Чепуха, я остаюсь! — твердо сказал Эдвард. — Я не брошу тебя здесь одну!

— Папа прав. Мы не оставим тебя… — поддакнула Дженни.

— Но в этом нет необходимости, — вяло возразила Анжела.

— Не спорь, дорогая, — еще тверже добавил сэр Эдвард.

И они все втроем остались у постели Саймона. Дженни и отец возвращались в Пинкни только за тем, чтобы позвонить и передохнуть, Анжела же не покидала палаты, лишь изредка соглашаясь выпить кофе с сандвичем.

На четвертый день Дженни первой услышала скрип автомобильных покрышек на подъездной аллее к Пинкни. Они с отцом сидели в кабинете и пили чай. Дженни как раз собиралась обратно в больницу к матери и брату.

— Интересно, кто это? — спросил сэр Эдвард, складывая номер «Файнэншл таймс». — Может, это к твоей матери?

Без Анжелы, которая заезжала сюда каждое утро лишь для того, чтобы принять душ и переодеться, Пинкни-Хаус превратился в настоящее уютное гнездышко, каким никогда не был. Сэр Эдвард не жалел, что остановился здесь. Он получил возможность вновь вспомнить и оценить все преимущества тихой и мирной жизни в английской сельской глубинке по сравнению с вечно нервным и суетливым Манхэттеном… а особенно сейчас, когда рядом уже не было Мариссы.

— Пойду взгляну, — сказала Дженни, вспомнив, что у Питерса был сегодня выходной. Поднявшись со своего места и выйдя в холл, она приблизилась к одному из высоких окон, которые располагались сбоку от входной двери, и выглянула наружу. Она сразу узнала машину. — О Боже! — крикнула она отцу. — Это мама… и вид у нее ужасный!

Отец и дочь взглянули друг на друга. Сэр Эдвард как будто постарел и осунулся еще больше.

Приготовив аккредитационное удостоверение, Ребекка подъехала к Гросвенор-Хаусу, где должен был пройти гала-бал. Принца и принцессу Уэльских ожидали к восьми часам, а гостей планировали рассадить в семь сорок пять, но Ребекка заметила, что многие прибыли раньше. Охваченная предвкушением и волнением, она вышла из такси, которое остановилось около знаменитого и огромного отеля «Парк-лейн». Полиция уже оцепила все вокруг. Несколько полицейских стояли у входа в зал и проверяли всех входивших. Парковаться у входа было строжайше запрещено. Специально обученные полицейские собаки уже проверили зал и прилегающие помещения на предмет обнаружения заложенной взрывчатки.

Оставив в гардеробе свою красную шерстяную накидку, Ребекка критично оглядела себя в зеркале. Для «рабочей лошадки» и, возможно, единственной женщины-фотографа, аккредитованной на балу, она выглядела одновременно и по-деловому, и элегантно.