Девятнадцать лет. Ещё совсем девочка, только-только вступившая в пору взрослости, я и называл её до сих пор про себя «девочкой». Бесчестье мне и моему роду! Знал бы я, как эта девочка хороша, и как она на меня подействует, на световой год бы к ней не приблизился! Да, я давно не был с женщиной, но это совсем ничего не объясняло. Никогда прежде я ничего подобного не чувствовал, а здесь… словно сама жизнь испытывала меня на прочность.

Вот с того-то момента я и узнал, как выглядит Преисподняя. Мало мне было эмоций и образов, преследовавших наяву, но и сон не нёс отдохновения: каждый раз я видел там её. Это было наваждение, навязчивая идея, болезнь, — что угодно, но не нормальная реакция. Замкнутое пространство собственного корабля стало для меня самой надёжной ловушкой, и сбежать отсюда было некуда, меня ждали две недели сплошного кошмара.

Никакие доводы разума не действовали. Я прекрасно понимал, что между нами в любом случае лежит бездна, и даже встреться мы при других обстоятельствах, я не имел права думать о ней в подобном ключе. Что уж говорить о нынешней ситуации?

Заложник Чести, да ещё почётный пленник — это категории возвышенные, непогрешимые как сама Честь, её высшее воплощение на просторах Вселенной. Мы должны были относиться к ней с пиететом и преклонением. Люди слабы; команда состояла из мужчин, и все смотрели на неё как на обыкновенную юную девушку, но тщательно боролись со своими стереотипами, и предпочитали держаться от неё на почтительном расстоянии.

Я же не просто не воспринимал её как Заложника Чести, я желал её как обычную женщину. Впрочем, нет, не обычную; я никогда прежде не думал, что вожделение может быть настолько сильным, навязчивым и приносящим столько муки. Презирал себя за это, почти ненавидел, но ничего не мог поделать.

Когда мы приближались к точке выхода из последнего прыжка, я заставлял себя думать только о нём. Там, на Доре, я смогу растворить удивительно ярко отпечатавшийся в сознании образ в потоках эмоций миллионов других людей, а физическое напряжение можно снять визитом к Дарящим. Попробовать снять: я не был уверен, что они помогут. Во всяком случае, зазорное для нормального мужчины, но иногда единственно доступное самоудовлетворение не то что не помогало, а делало только хуже. Потому что в такие моменты я тоже думал о ней, разрядка давала лишь кратковременное облегчение, а после этого прежние ощущения возвращались с новой силой и даже как будто на градус сильнее.

Окончательно дезориентированный в реальности, я повторно провалился в прежнюю яму. Зачем, во имя Чести, я вошёл в её каюту?!

Наверное, я бы справился. И ничего непоправимого бы не произошло, но… девочка совершенно не имела представления, с кем имеет дело. И очень некстати дотронулась до меня, в самый неподходящий момент. А потом я машинально поймал её взгляд, и мои собственные эмоции хлынули наружу, сметая хрупкие преграды Воли.

Она даже не попыталась бороться. Окунулась в мои чувства доверчиво, сразу и полностью, как в свои собственные удивительно яркие эмоции, и эта дурная бесконечность лишила меня последних сил к сопротивлению.

То, что я сумел остановиться, было не моей заслугой. Просто очень своевременно и очень назойливо зазвучал сигнал вызова, ведущий обратный отсчёт до момента выхода из гипера, и я сумел сбежать, боясь посмотреть ей в глаза.