И все о такой блажи фельдмаршала знают, но делают вид, что не признают в Аркадии сына великого полководца. Не признают, а то и дело подарочки дарят, подсказывают чего путного во время его обучения верховой езде, или ружейному бою. Такая вот игра получается.

Любит Суворов своего сына, видно же, гордится им. И есть чему. Парень не столь силен в науках, хотя сообразительный, и я даже хотел бы с ним позаниматься. Но что касается упорства, стремления постичь воинскую науку, он до изнеможения занимается и даже в таком возрасте требует все большие нагрузки. И когда Прошка, близкий слуга Суворова, рассказывает об Аркадии, Александр Васильевич сияет от счастья.

— Коли желаете поговорить об Аркадии… — с улыбкой сказал я, понимая, что пока тема сына не сойдет на нет, о серьезных вещах с Суворовым разговаривать не придется.

— Не желаю! — выкрикнул фельдмаршал, а когда образовалась пауза, нетерпеливым голосом продолжил. — Ну же, что с ним? Что предлагаете? Говорите, чтобы более не поднимать в моем присутствии этой темы!

— Отправьте его со мной в мое имение Надеждово. Я и по наукам подтяну отрока, да и увидит, как обучаются пластуны. Там же мы готовится будем усиленно к войне. Я хотел бы честно заслужить орден, а не просить вас о нем. Вот с нами и потренируется. Такой подготовки Аркадий не увидит нигде. Станет офицером, пригодится, — сказал я, не найдя слова, чтобы дать определение тем бойцам, которых мы готовим.

Четверо моих сопровождающих произвели если не фурор тут, в поместье Суворова, то удивление вызвали точно. Во-первых, они просто избили всех, кто отважился против них выйти на кулаках. Во-вторых, они стреляли не метко, а очень метко, как из штуцеров, так из пистолей. Своих, так как оружие известное, пристрелянное. Правда револьверы мы не светили. На холодном оружие мои бойцы не в сухую, но проигрывали, если только не на ножах. Но проигрыши эти были тем офицерам, которые жизнь положили за выучку орудовать шпагой. Не думаю, что в бою такие умения часто пригодятся.

Так что мои люди были признаны казаками-умельцами. От чего-то даже генералы, что маялись в Кобрине с Суворовым, не использовали слово «пластун», хотя знали его.

— А и отправлю, — задумчиво сказал Суворов. — Сколько положить ему содержание?

— У него все будет. Ну а я просто не стану менять цены в Военторге, — сказал я и посчитал, что можно перейти к серьезной теме. — Я хотел просить вас, ваше сиятельство, выставить условие перед императором и союзниками, австрийцами.

Глаза Александра Васильевича расширились, а после он громко рассмеялся.

— Мне условия выставлять? Еще и австрийскому цесарю? Ха-ха. Ну ты, Миша… — Суворов смеялся, а я только ждал, когда первая реакция выдохнется.

И я дождался, а после довольно долго объяснял, что да почему.

Когда я ломал голову, через кого попробовать продвинуть идею, что Швейцария — это дело исключительно Австрии, а нам нужно полностью освободить Северную Италию и на этом закончить, то думал сперва решить подобную задачу через Александра Андреевича Безбородко. После посчитал нужным попробовать уговорить самого Павла Петровича, аудиенцию у которого мне обещал канцлер, когда я справлюсь с заданием уговорить Суворова прибыть в Петербург и не ершиться с государем.

Были еще мысли написать в прессе о роли русской армии в спасении Европы, где непрозрачно намекнуть на то, что России нужна только одна задача, а не размазывание всех сил по всем направлениям. И я решил, что нужно действовать во всех возможных направлениях. И Безбородко согласился со мной, что не обязательно вести, если будь такое случится, русскую армию через горы и гробить там солдат. Скажу и Павлу, в Ведомостях напишу. Редакция и так меня считает уже своим журналистом. И, кстати, я могу пообещать статьи из самой Италии, так что они напечатают все, что угодно.