— Хороший удар, — одобрил Финн позже, подойдя с едой ко мне, сидевшему в отдалении от других. Сунул мне кусок мяса, но вкуса я не ощущал и никак не мог справиться с холодным ознобом, хоть и кутался в плащ. — Даны тревожатся, но только из-за того, что Траин уступил так легко. Все они согласны, что ты ударил славно.

— И?

Финн пожал плечами.

— Никто не спорит, что ты наш ярл. Когда порвем этих козопасов, мы все будем заодно, уже не сядем по разные стороны от костра.

Я подошел к огню позднее, под тихий разговор о доме, о краях, где выпало побывать данам, под похвальбу нашими походами. Никто не вспоминал Траина вслух, но я чувствовал, что он лежит недвижно под камнями, с оружием на груди. Пять лет ломать камни — и погибнуть вот так…

Я не мог согреться всю ночь.

5

Дождь стучал по колпаку моего плаща, налетая с гор, которые Козленок назвал Троодосом. Мы взобрались высоко, море скрылось из вида, вместе с оливами и рожковыми деревцами, их сменили известняковые скалы и редкие сосны, приземистые дубки и стройные деревья, о которых Сигват сказал, что это кедры. Тут было прохладно, чисто и мокро, и мы дожидались возвращения разведчиков.

— Монастырь падать, — сказал Козленок, гордый тем, что составил заодно несколько северных слов, и ткнул пальцем вперед. Он весь дрожал в своей рваной рубахе, хотя Финн выделил ему плащ из наших запасов, и мальчишка укутался в этот плащ с головой. Нам самим, однако, день казался привычно свежим, Финн прогудел: «Почти как дома» — и взъерошил Козленку копну черных волос.

Это Финн привел Козленка и его брата, похожих друг на друга, как два весла, — оба темноволосые, с оливкового оттенка кожей и черными глазами. Один постарше, с гордостью поведал Финн, ему девять, а брату восемь.

Их мать, толстуха в черном, обычно прикрывавшая рот ладонью, пряча отсутствие зубов, все пять лет носила данам воду и пищу; нынче она, с другими горожанами, отстирывала и чинила нашу одежду. Даны по одному и по двое сходили в бани, возвращались чистые и причесанные. Затем им подстригали волосы и бороды, изрядно спутавшиеся за эти пять лет, — среди северян даны самые охочие покрасоваться.

Финн с чего-то проникся к Козлятам, которые бегали за ним, белозубо улыбаясь, точно две собачки, с тех пор, как пришли к нам и вызвались нас обстирывать, — их отец умер от лихорадки несколько лет назад.

— В них видна арабская кровь, — сказал я брату Иоанну, когда тот поведал мне, что эти мальчишки болтают по-восточному.

— Насчет крови не знаю, а в матери арабы всяко побывали, — усмехнулся Финн и закрутил ус; думаю, у него был свой интерес — отсутствие зубов не помеха для мужчины, долго болтавшегося в море.

Хавскип привели в бухту под суровым взглядом Валанта и надлежащим образом передали нам — впрочем, я заметил два греческих дромона, легкие галеры с катапультами на палубах, в створе гавани, явно на случай, если мы сглупим и попытаемся удрать.

Гизур поднялся на борт вместе с даном по имени Хрольв, который имел навык кораблевождения, а прочие даны сгрудились на берегу, вдыхая смолистый запах сосен.

Один из них, Свартар, сказал мне, что хавскип зовется «Айвур», «Свирепый», а я спросил, будут ли даны против, если мы назовем корабль «Сохатым фьордов», как заведено у Братства для всех челнов — пускай служат нам эти «Сохатые», увы, недолго.

Свартар ответил, что потолкует со своими, а я прибавил, что созову тинг и мы примем решение сообща. Свартар мне понравился, он очень быстро приспособился к новым порядкам и часто смеялся, даже над собственными невзгодами.