Большинство из них были уже мертвы, растоптаны и раздавлены громадной кучей из людей и лошадей, настолько высокой, что нам пришлось взбираться на нее, чтобы напасть на уцелевших.

Засвистели стрелы, оставшиеся в живых арабы спохватились и взялись за луки, но для них уже все было кончено — полегло ведь не меньше половины всего отряда. Я приказал прикрывать щитами тех, кто шел за нами и добивал раненых.

Наконец Sarakenoi развернулись и поскакали прочь, трусливо убегая. Мы радостно заорали, застучали в щиты, а Козленок приплясывал, прерываясь время от времени, чтобы вложить камень в пращу и метнуть в спины убегающим врагам. Может, кого-то он и задел.

Финн подошел, вытирая с лица пот и кровь, и похлопал меня по спине.

— Да уж, показали мы этим козопасам! Наших всего двое убитых, и еще несколько царапин. Волосатые ятра Одина, юный Орм, ты отлично придумал!

Остальные согласились с ним, после того как ограбили мертвых. Лошади все еще брыкались и стонали, высоко и тонко, и этот звук донимал сильнее людских стенаний. Мы прикончили несчастных животных, быстро и решительно, а немногих уцелевших, что выбрались из кучи и стояли неподалеку, все в пене, согнали вместе и успокоили — они нам вполне пригодятся.

Тридцать четыре мертвых араба и почти столько же лошадей. Я мысленно вознес хвалу Тюру Однорукому, древнему богу битв, за то, что надоумил прихватить «вороньи когти» с Патмоса.

Брат Иоанн осмотрел наших раненых — ничего серьезного — и двоих погибших. Один оказался даном, чьего имени я не знал. Вторым был Арнор. Один из умиравших на скаку всадников вонзил в него копье, прямо в переносицу — а Арнор как раз приподнял наглазник шлема, чтобы не бередить застарелую рану.

— Вот уж кому не везло с носом, — мрачно пошутил Сигват.

Отыскали и Фейсала, под шестью телами сверху, уже мертвого, и расставание с жизнью оставило на его лице жуткую гримасу; изо рта тонкой струйкой тянулась кровь. Он сломал шею, голова была вывернута так, словно он глядел через плечо на прожитые годы. Козленок плюнул на него, а потом еще пнул тело.

Я позволил своим людям пограбить, но они и сами, бывалые рубаки, понимали, что мешкать не стоит и бессмысленно таскать с собой лишние тяжелые доспехи и оружие. Пока они искали монеты и украшения, мы с братом Иоанном принялись обкладывать гору трупов горелыми деревяшками из развалин; потом и другие заметили и присоединились к нам.

Мы положили Арнора и дана на вершине кучи, копья на груди, и подожгли по нашему старинному, прадедовскому обычаю, который кое-кто считает лучше нового, с могилами-лодками. Готовя тела к погребению, я нашел лист тутовника во рту Арнора и не смог себя заставить его выбросить. Он до сих пор со мной.

Вскоре мы покинули это место, усадив тех раненых, кто не мог идти, на трех лошадей, на других животных навьючили два последних тяжелых мешка с «вороньими когтями». И двинулись споро, почти рысью, туда, где, по словам Козленка, находилась деревня Като Лефкара. Лишь жирный столб дыма отмечал место побоища.

Дым и зловещие стервятники, птицы Локи. Я поежился, вдруг подумав, что Сигват был прав — они устроили себе пир.

Козленок сидел и смотрел на меня по-кошачьи, не мигая, и его взгляд ощущался, что называется, кожей.

Мы все расположились с подветренной стороны склона, под защитой местных сосен. Ручеек журчал по камням, мы жевали холодную баранину и лепешки и говорили отрывисто, если вообще открывали рты.

— Брат Иоанн сказал, вы верите в чужих богов, — выдал наконец Козленок своим звонким голоском. — Вы язычники, верно?

Я посмотрел на него, вдруг почувствовав себя безмерно старым.