— Крестьяне, с мозолями от бороны, — проворчал Финн с отвращением. — Думают, что они дома, что все это просто сон. Наполняют рога, кричат: «Til ars ok friðar»… Волосатые ятра Одина, какая польза от того викингам?

Til ars ok friðar. За урожай и мир. Мне вдруг привиделся Гудлейв, мой приемный отец, румяный и довольный, с широкой ухмылкой, в темном и вонючем Бьорнсхавене: рог высоко поднят, на лице искренняя радость — добрый урожай, зимой голодать не придется, никто не умрет ни среди нас, ни среди траллов, даже скот уцелеет. Тот самый Гудлейв, чья голова осталась торчать на шесте на далеком берегу, насаженная его собственным братом.

Может, люди Скарпхеддина ощущали, что мы — другие; так или иначе, они к нам не приближались, мудро не мешая чужакам наслаждаться греческими красотами, и пыжились только тогда, когда мы проходили дальше.

В Антиохии оказалось полным-полно высоких домов и Христовых церквей с куполами; нашлось и несколько мечетей с маковками на макушках. Потом мы вышли на просторную круглую площадь, окруженную каменной стеной с ярусами сидений.

Везде продавали хлеб, овощи, горох и рис. Свала купила два красных плода с листьями и жесткой кожурой; она взяла плод в обе руки, резко вывернула запястье, и кожура вскрылась, обнажив сотни маленьких семян, сверкавших, как lalami, рубин, в ухе Радослава.

Славянин восхитился ловкостью девушки и попросил показать, как она это делает, а мы все пробовали на вкус терпкие и липкие семена плода под названием румман.

— Что это за место? — спросил Финн, вытирая сок с бороды.

— Амфитеатр, — ответил брат Иоанн, — тут древние римляне устраивали бои гладиаторов.

— Я слыхал о них, — вставил Радослав. — Поединки, иногда против диких зверей, а чаще против других людей.

— Звучит лучше, чем гонки колесниц в Миклагарде, — проворчал Финн.

Брат Иоанн хмуро посмотрел на него.

— Эти бои запретил император Юстиниан. Нынче за такое развлечение полагается смертная казнь.

— И все же бои проводят, — сказала Свала, и мы все обернулись к ней. — Тайно, конечно, однако даже ставки принимают. Если знаешь нужного человека, тебя известят, где именно состоится бой, и проведут на него.

— Ставки, — повторил Финн и задумался.

Мы гуляли и пялились по сторонам, но наконец я решил, что пора бы возвращаться на корабль. Я договорился, что моих людей на борту накормят и напоят, а от солнца они укроются под парусом, но мы не стали выставлять дозор, а значит, не исключено, что все побратимы решили — на корабле им делать нечего, уж лучше махнуть в город и как следует повеселиться, а за «Сохатым» пусть присматривают норны.

Так что мы присели за столик в таверне возле амфитеатра для последней чаши вина. Моя голова кружилась от впечатлений; хотелось закрыть глаза и просто слушать, как Радослав заигрывает со Свалой, а брат Иоанн и Финн спорят, кто дальше плюнет семечко оливы.

Внезапно я увидел себя на борту «Сохатого», когда мы шли на веслах от Кипра, и усомнился, чье хриплое дыхание слышу — свое или Козленка. Но кто-то где-то отбивал ритм для гребцов, и каждый удар звучал вопросом, снова и снова… Где Старкад? Где наши товарищи?

Мы плыли по темному морю, и я стоял на носу корабля мертвых, парус хлопал, весь драный и ветхий, хотя ветра не было вообще. Впереди целые горы льда откалывались от ледника и плюхались в воду, точно громадные белые медведи. Возникло бледное лицо, окруженное лохмотьями волос, темные глаза ввалились и глядят обвиняюще, как мертвые глаза маленького Власия.