Появилось больше громил, толпа заулюлюкала. Некоторые кричали от радости, решив, что это новинка перед поединками, но очень скоро они сообразят, что к чему. Радослав и Финн времени не теряли: короткие мечи и щиты против длинных ножей. Громилы, после пары ударов вполсилы, благоразумно решили не связываться. Я подбежал к Ботольву, который вновь наклонился к ланисте.

— Орм… Ты обещал, что вернешься. Скафхогг говорил, от тебя пользы как от куриного помета на топорище, но ты пришел!

— Нет… — простонал ланиста, прикрываясь обеими руками, когда я потянулся к нему. Я забрал у него ключи и оставил обливаться слезами и кровью, а сам наклонился, чтобы освободить от оков лодыжки Ботольва. Тот зарычал, да так, что я подпрыгнул. Взгляд через плечо подсказал мне, что мечники опомнились и мчатся на меня, самостоятельно скинув цепи.

Глупцы. Я даже пожалел, что мы освободили Ботольва прежде, чем он схватился с ними; у придорожной каменюки и то ума больше, чем у этих двоих. Лишь очутившись в нескольких шагах от Ботольва, они вдруг догадались, что прибежали вообще без оружия, а против них великан-северянин с данским топором.

Ботольв врезал одному рукоятью топора промеж глаз, и мечник лишился чувств и плюхнулся наземь мешком с костями. Затем плашмя двинул по причудливому шлему второго, доказав бесполезность этого доспеха: лезвие топора зацепило выделанный гребень, разрубило ремень под подбородком и нырнуло вбок, так что щека завернулась мечнику на нос. Ослепленный, залитый кровью, мечник закричал — и наткнулся на Финна, который наступал на своего противника. Он просто ткнул нового врага мечом в бедро.

— Лестница! — крикнул брат Иоанн, и мы скопом бросились к ней, я замыкал; толпа завыла и подалась вперед — и оказалась между нами и ватагой громил, вооруженных не в пример лучше своих подельников.

— Дальше! К двери! — Я указал вверх. Чья-то рука схватила меня за рубаху, я услышал треск, обернулся и ударил нападавшего цепью Ботольва. Обормот с криком упал на спину, посыпались зубы, и толпа, похоже, крепко задумалась, стоит ли нам препятствовать.

Ботольв уже сбросил кого-то с лестницы, вопль оборвался глухим ударом оземь. Финн потянул меня за собой, по ступеням, на всякий случай выставив меч. Что-то пролетело по воздуху — пустая фляга из-под вина. Монеты зазвенели по железным перилам, и Радослав усмехнулся.

— Мы устроили зрелище — видите, деньги бросают! — Он скривился, когда монета угодила ему в локоть. — Вот дерьмо! Кто в меня попал?

Мы застряли на лестнице, подниматься было просто некуда, пока Ботольв не прорвется сквозь громил, оборонявших дверь. Они не отваживались подходить слишком близко, опасаясь данского топора, но их было чересчур много, чтобы Ботольв справился в одиночку в узком проходе; а на открытом пространстве у двери и вовсе окружат со всех сторон.

Толпа внизу осыпала нас проклятиями, насмешками и всем, что подворачивалось под руку. Монеты, глиняная посуда — это было уже серьезно, особенно когда брату Иоанну рассекли голову до крови. Я помог ему укрыться у старинного насоса, мельком осмотрел ссадину, кровь из которой заливала монаху лицо.

— Morituri te salutant, — пробормотал он; что ж, вполне уместно, а раз он может шутить, значит, не помрет. Финн и Радослав встали на лестнице, заслоняясь щитами, — правда, толку от этих крохотулек — все равно что лопухом прикрываться.

Потом я услышал, как Радослав затянул песню, впадая в боевой раж; видно, совсем плохо дело… От шума я не мог мыслить ясно. Но, уклоняясь от очередного снаряда и врезавшись черепом в ржавый насос, я взревел, досадуя на собственную тупость.