Они пили вино из чаш, проливали, смеясь и любезничая, в знак подношения древним богам, упрекали друг друга за винные пятна на рукавах дорогих одеяний, поглаживали одежды липкими пальцами в кольцах. Мы с Сигватом некоторое время гадали, можно ли снять эти кольца, не отрубая пальцев, и прикидывали, откуда берется тепло, если внизу не видно огня.

Хониат, к которому нас наконец провели, оказался человеком высокого роста, в белом с золотом платье и с длинными серебристыми волосами. Он вел дела, восседая в кресле, окруженный людьми, что промокали его горячими тканями, натирали сливками, а затем, к нашему изумлению, стали раскрашивать, будто женщину. Даже намазали бурым веки.

Держался он снисходительно — и то сказать, перед ним предстал плохо одетый мальчишка-варяг, с завернутым в тряпье предметом в руке и в сопровождении косматого здоровяка с лисьим лицом и крохотного монаха-еретика, что говорил на латыни и по-гречески с ошибками и сверкал глазами-бусинками.

Однако, увидев монеты, Хониат задумался, что меня не удивило. Это ведь монеты Вельсунгов, единственные в мире, поскольку прочие до сих пор томились во тьме кургана Атли. Хониат долго крутил их своими толстыми, разукрашенными пальцами. Он знал, сколько такие монеты стоят серебром, — и, более того, знал, откуда они и какие слухи ходят о Братстве.

Он попросил показать меч, и, осмелев и рассчитывая на благосклонность, я развернул тряпицу. Все мгновенно изменилось. Хониат едва смог заставить себя дотронуться до клинка, но сразу понял, что за Орм перед ним, оценил красоту оружия, пусть и ведать не ведал, что означают руны на рукояти и на лезвии.

— Это вы тоже продаете? — спросил он, но я покачал головой и снова завернул меч в тряпицу. Я заметил в его взгляде чувство, к которому уже начал привыкать: это был алчный, расчетливый взгляд человека, надеющегося узнать, насколько правдивы слухи о чудесном серебряном кладе. Меч, вновь очутившийся в тряпице, мнился лучом заходящего солнца для цветка, и Хониат неотрывно следил за движениями моих рук, заворачивающих оружие в грязное тряпье. Я догадался, что зря похвастался, что теперь он попытается завладеть мечом.

Прогнав цирюльников и прочих слуг взмахом руки, он предложил нам вина; я согласился и сделал глоток — неразбавленное, без воды, и я громко рассмеялся на эту уловку. После долгого торга Хониат неохотно признал, что не сумеет с выгодой для себя обменять монеты на серебро и не получит намеков на местонахождение сокровищ.

Он купил монеты и драгоценности, заплатив толикой денег сразу и пообещав остальное вскоре, — и мы содрали с него лишку за попытку меня напоить.

— Хорошо, — обрадовался брат Иоанн, когда мы вышли на мокрую от дождя улицу.

— Лучше глядеть в оба, — пробормотал Сигват, заметивший то же, что и я.

А потом, обернувшись, чтобы бросить прощальный взгляд на мраморный дворец, мы увидели Старкада, спокойно входящего в ворота, будто закадычный друг хозяина, вовсе не таящегося, но все же поглядывающего по сторонам. Даже без хромоты, этого дара Эйнара, мы с Сигватом узнали нашего заклятого врага, — но тут из-за угла вывернула городская стража, и мы поспешили прочь, покуда нас не заметили и не начали задавать неприятные вопросы.

Это было несколько недель назад, и Хониат, надо отдать ему должное, проявил терпение и хитроумие, дождавшись, пока мы — лично я — слегка расслабимся и утратим бдительность.

Да, да. Мы знали, у кого рунный меч, верно, но от этого становилось только хуже.

Финн все багровел и наконец порубил голубя, которого ощипывал, в кровавые клочья, выпустив свой гнев, а потом тяжело плюхнулся на лавку. Радослав, явно под впечатлением, извлек несколько перьев из своей плошки и продолжил медленно есть, сплевывая косточки. Все молчали, и сумрак все ближе подползал к огню, словно побитый пес.