Боги или нет, но в этом году все, действительно, встало с ног на голову.

Во всяком случае, так считал тридцатилетний сотник царского войска Диофант, изнывавший от жары в недавно купленном доме на северо-восточной окраине Синопы.

Год назад, неожиданно для многих и, в первую очередь, для самого себя, Диофант, из простого сотника, начальника конного отряда царской гвардии превратился в воспитателя понтийского царевича Митридата Евпатора. Строго говоря, он считался воспитателем обоих царских сыновей — Митридата Евпатора и Митридата Хреста, однако последний отличался болезненностью и некоторой слабостью ума. Большую часть времени он проводил в гинекие дворца, с матерью, царицей Лаодикой.

Митридат Евпатор являл собою полную противоположность брату — живой, крепкий, сообразительный. Именно на него возлагал серьезные надежды отец. Диофант, в глубине души, побаивался своего воспитанника. Временами он испытывал к царевичу чувство, подобное чувству человека к молодому зверю, прирученному, но все еще опасному. Иногда же Диофанту казалось, что не он воспитывает и обучает Митридата Евпатора, а кто-то другой, принявший образ двенадцатилетнего мальчика из дворца, испытывает его, посмеиваясь над его несообразительностью и тщательно скрываемой растерянностью.

Диофант долго ломал голову над странной, как ему казалось, прихотью царя. Действительно, трудно было понять, почему Митридат Эвергет, имевший возможность пригласить в качестве учителя для сыновей любого мудреца из Эллады или Италии, остановил свой выбор на малоизвестном и заурядном сотнике собственной гвардии. Следует оговориться: сам Диофант отнюдь не был о себе столь уж невысокого мнения, напротив, в мечтах он видел себя если не стратегом всего понтийского войска, то, во всяком случае, начальником гвардии. Но даже в мечтах он не заходил так далеко.

Понтийский царь был человеком импульсивным и зачастую принимал решения, в том числе и достаточно важные, под влиянием случайного стечения обстоятельств. Не исключено, впрочем, что он просто не хотел приближать к наследнику чужака, пусть даже ученого, а выбор кого-либо из придворных неизбежно означал бы возможное нежелательное влияние на будущего царя. В этом случае Диофант подвернулся кстати. Он не имел влиятельных родственников, не был связан ни с какими дворцовыми группировками, а был тем, кем был — достаточно опытным солдатом, с умеренным честолюбием, безукоризненной исполнительностью, трезвой головой, а главное — безусловной преданностью Митридату Эвергету.

Не далее как десять дней назад, царь, так же неожиданно, освободил Диофанта от обязанностей воспитателя. Сотнику вручена была весьма значительная сумма денег, большую часть которых он и потратил на покупку первого в своей жизни собственного дома.

Сотнику предоставили нечто вроде отпуска — неопределенной продолжительности — и он собирался посетить места своей юности — Херсонес Таврический и, особенно, Пантикапей, столицу Боспора, где у него было немало добрых друзей и где он не прочь был даже задержаться, поступив на службу к боспорскому царю Перисаду.

И вот — проклятая жара, он уже третий день валяется на мокром от пота ложе, то и дело проваливаясь в забытье.

А много, много чего надо сделать.

И ясная голова нужна, ясная, а не гудящий горшок. А тут еще это трижды проклятое солнце, смертоносный зной, чтоб ему…

Диофант поднялся, мотая головой и постепенно свирепея. Схватил стоявший у ложа кувшин, вылил на себя остаток воды. Никакого облегчения. Вода успела порядком нагреться.

— Чтоб тебя… — простонал он и со злостью запустил кувшином в стену. Кувшин оглушительно разбился. На пересохших губах Диофанта появилась бессмысленно-блаженная улыбка, словно звук расколовшегося кувшина расколол облако зноя.

Время шло медленно, время было душным, как воздух.