Никогда раньше Август не чувствовал такого невероятного душевного подъема, не испытывал таких из ряда вон выходящих ощущений, не ощущал в себе такой чудовищной мощи. И не случайно. Он впервые оказался в таком необычном месте, как древняя крипта, спрятанная в глубине наполненной стихийной магией горы, в такое странное время, когда над землей восходит кровавая луна. И не он один, по всей видимости, потому что "пробило" и Татьяну.
— Коль солнце пляшет в доме Пса, — пропела она вдруг, — Луна приходит к дому Волка, И по хребту бегут иголки, и горький дым застит глаза…
Странные слова, диковатая, "нездешняя" мелодия, но смысл очевиден, хотя и прикрыт флером недоговоренности.
— Что ж, дамы, — Август вышел на шаг вперед, принимая на себя роль "тарана", — начнем, помолясь!
Эту формулу он позаимствовал у Татьяны, но использовал, произнеся ее вслух, впервые. Возможно, следовало извиниться, но сейчас было не до любезностей: от мощи наложенных на дверь заклятий трепетал каждый нерв в его теле, а ведь Августу еще предстояло войти в построенный в древние времена темный лабиринт. И не просто войти, а провести за собой через Сциллу и Харибду последней защиты двух женщин, темную колдунью и светлую волшебницу, которые на каждом следующем шагу будут "закреплять достигнутое", чтобы распутанный узор "не схлопнулся" вновь. Задача не из легких, учитывая древность заклинаний, незнакомую технику их наложения и сложную до вычурности архитектуру "здания", которое "построили" в давние времена три дочери княгини Лыбеди.
Следующий отрезок времени — как выяснилось позже, речь шла максимум о четверти часа, — показался Августу долгим, как сама жизнь, и, когда он первым вошел в усыпальницу княгини, то был истощен до последней степени. Дрожали ослабевшие, словно после длинного марш-броска, ноги. Одежда, включая шерстяной кафтан насквозь промокла от пота. Липкий пот заливал лицо и застилал взор. В горле пересохло, а сердце заполошно билось в ставшей вдруг тесной клетке ребер. Август был не просто изможден, он агонизировал в буквальном смысле этого слова, и, едва произнес последнюю формулу "отмены и отрицания", как силы окончательно оставили его, и он рухнул на каменные плиты пола.
Нет, он не потерял сознания, хотя беспамятство в нынешнем его стоянии было бы предпочтительнее. Но, с другой стороны, если бы он "нырнул в забвение", то, наверное, уже никогда не вернулся бы назад. Впрочем, в тот момент, когда, лежа на холодном камне, Август балансировал между явью и забытьем, у него не было — да и не могло быть, — никаких положительных мыслей на этот счет. Он попросту не мог думать, анализировать, предполагать. Единственное, что удержало его на плаву, это невероятная жажда жизни, свойственная некоторым влюбленным колдунам, и чувство долга, о котором Август не смог бы забыть даже на пороге смерти. Поэтому, не сознавая, что и для чего он делает, Август медленно — казалось, это длится целую вечность, — перекатился на спину и, превозмогая навалившуюся на него слабость, достал из-за обшлага на левом рукаве камзола крошечную, всего на две унции серебряную фляжку. Еще какое-то время неловкие пальцы пытались открыть заговоренный сосуд и донести его до рта, но в тот момент, когда приторно сладкая и обжигающе крепкая жидкость пролилась на язык, дело было сделано.
"Дыхание драконов" — довольно сильный органический яд. Но будучи растворенным в аква вита с большим количеством меда, яд приобретает совсем другие свойства. В особенности, если не забыть добавить в этанол вместе с медом еще и некоторые растительные экстракты. Август не забыл, поэтому "дыхание драконов" подействовало на него именно так, как и следовало: вернуло в сознание и дало немного сил, — буквально самую малость, — чтобы продолжить осознанные действия. |