Вот же я дура! Вот дура-то! Отпустила мужа одного. Ну кто ж так делает? Ну куда он без меня? Пустились бы поутру наутёк и поминай как звали — с трудом бы кто вспомнил неприметную парочку в огромном городе. Теперь поздно мечтать. И страшный сон не рассыплется на осколки, стоит открыть глаза. Этот кошмар реальный. Но чем я-то могу помочь? Визжать, как напуганная бабища, каковой, собственно, и являлась? И я визжала. Визжала, ругалась, бросалась всем, что попадалось под руку, в толпу, изо всех сил стараясь не угодить по Серому. Но разве приметишь в пылу драки камушек-другой? От меня никакого толку… Я металась меж стен, как в клетке, и впервые осознала, насколько же бесполезна.

Четверых Серый всё-таки уложил. Ещё один, с вывернутой рукой, сидел в углу и тихонько поскуливал, как побитая шавка. Но силы на исходе, а Гринька никогда не умел драться честно. Он заходил со спины, пока его дружки принимали на себя удар за ударом. Я, забыв о правилах драки для баб (не лезь, пока дело не кончится), кинулась и запрыгнула Гриньке на плечи, подбадривая себя боевым кличем, больше напоминавшим истерический плач. Кто б знал, что ему того и надо… Ох, не на Серого Гринька пытался напасть. Чай, не дурак (хотя спорно), — знал, что я на месте стоять не буду. Развернулся и ударил кулаком мне в лицо. Судя по хрусту, попал. Я отлетела в сторону, судорожно пытаясь понять, где верх, где низ и что такое холодное мне в спину ударилось. Оказалось, что не мне, а я: налетела на стену. Едва осознав, что ещё жива, я поняла, что сейчас изрыгну обед вместе с собственными внутренностями — голова нестерпимо гудела, а всё вокруг плыло в сумасшедшем танце. Ни встать ни сесть. Мир уменьшился до размеров одной больной головы и её занимал лишь один вопрос: где пол, на который надо лечь, чтобы не упасть. Я захлёбывалась слезами и рвотой, смешанной с невесть откуда взявшейся кровью. Подняла руку к лицу и тут же отдёрнула — липкий пирог стал на месте носа. Как теперь дышать-то?

Против Серого осталось четверо. А сил не было. Гринька, поняв, что уже победил, вальяжным шагом направлялся ко мне, на ходу замахиваясь ногой. Отстраненно я ждала боли. Но её не было. Удар в живот, второй, третий… Ничего не чувствую. Только нутро всё изливается наземь, и стена продолжает колотить в спину. А что? Почему? Не знаю… Не чувствую…

Иногда любовь становится настолько огромной, что от этого делается страшно. Ты уже не помнишь, что было до. И не знаешь, что от тебя останется, исчезни она вдруг. Останешься ли ты собой? Останется ли от тебя хоть что-то? Станешь кем-то иным, незнакомым, новым? А может, превратишься в бездушное существо, которое вовсе ничего не чувствует?

Серый, с залитыми кровью — своей? чужой? — руками метался меж вооружённых наёмников загнанным зверем. Куда не повернись — удар. Слепо натыкался на выставленные кулаки и каждый раз двигался всё с большим трудом. Сейчас ещё один рывок, наткнётся на мелькнувший в руке у головореза меч и… всё.

Серый рванулся.

Я взвыла.

Первый звук, что я услышала с начала драки был волчий вой. Я ещё не поняла, откуда он возник, но он будто давал силы. Надежду, что бой ещё не окончен. Нога Гриньки замерла в воздухе и понеслась ко мне с удвоенной силой.

Но меня уже не было там, куда он целил. Словно кто-то за шкирку поднял и отбросил в сторону. Аккуратно, как детёныша. Я стояла на четвереньках, начиная, наконец, дышать, а не хрипеть. Воздух, сначала бережно заглядывающий в лёгкие, теперь рвался в них, пытался заполнить всё моё существо.

А Серый летел на меч. Так медленно, что хватило бы времени выбежать на улицу и кликнуть помощь.