Как истинный демократ, считал, что к тому времени сильно поредевшая большевистская партия все-таки должна иметь свою фракцию в Государственной думе. Не ожидал от большевиков Керенского распять решил Сенат, наглого, неконституционного захвата власти. Будучи ранее присяжным поверенным, хорошо знал законы. Хотел следовать им, но не всегда это делал, не арестовал Ленина, хотя располагал документами, что тот получил от самого Людендорфа, одного из главных военных правителей Германии, деньги на революцию с целью расшатать Россию. Игнатьев читал Мессингам стихи замечательного поэта Осипа Мандельштама о Керенском. Эти строки были опубликованы в книге, изданной за границей Струве и Филипповым:
Один – это Керенский, никогда не шедший за толпой, не обманывавший ее и не завлекавший лживыми ценностями. Другой – Ленин, обещавший крестьянам землю, фабрики – рабочим, осуществивший национализацию и доведший страну до разрухи. Совершал ли Керенский ошибки? Несомненно. Не запретил партию большевиков, даже в июле 1917-го, когда она, не поддержанная народом, почти полностью распустилась сама. Взял на себя военное руководство страной, хотя на это место имелись более достойные кандидатуры, к примеру образованнейший адмирал Колчак. И воспринял пресловутый приказ № 1, изданный Петроградским Советом, по которому офицеры подчинялись солдатским депутатам, уравнивались во многих правах офицеры и солдаты. Ушло из военного обихода обращение «ваше превосходительство», солдаты получили право ездить с офицерами в одних вагонах, вместе питаться. Ни те, ни другие еще не были готовы к таким демократическим переменам. Кроме того, Керенский, чтобы залатать дыры в бюджете, подорванном войной, не решился реквизировать богатства Романовых и церквей, считая частную собственность основой любого демократического государства.
«Стены имеют уши», – однажды заметила Игнатьеву Аида Михайловна.
«И люди тоже, – ответил Алексей Алексеевич, – я и книгу пишу о русской армии, чтобы люди знали, что она всегда стояла на защите отечества. Нельзя разбивать историю страны на две части – до революции и после нее. История есть история». И он показал на стеклянный шкаф, где лежали его награды, полученные за военное мужество от царя.
Встречи с Игнатьевым были отдушиной в жизни Вольфа Григорьевича… Общаясь с ним, он отдыхал – и морально, и физически, так как каждый вечер психологических опытов изматывал его. К тому же раздражали растущие как грибы «телепаты», не имеющие к этой профессии никакого отношения. Уважал честных фокусников, не находил эту профессию постыдной. Считал редким и интересным даром чревовещание, когда артисты, не двигая губами, могут говорить, иногда даже разными голосами. При этом Вольф Григорьевич предупреждал: «Только, уважаемые чревовещатели, не выдавайте себя за телепатов. Это не только нечестно, но и вредно, так как подрывает веру в настоящую телепатию. А всеобщий скепсис мешает – нет, не мне. Он мешает серьезному изучению этого явления природы, которое может иметь очень большое значение в жизни человечества». Он наблюдал, как на сцену выходила женщина, лицо которой было закрыто темной вуалью. За весь сеанс она не произносила ни слова, а говорил разными голосами находившийся в зале чревовещатель, да так, что было непонятно, откуда исходит звук.
Как уже упоминалось, Вольф Григорьевич умел приводить себя в состояние каталепсии – полной неподвижности, когда тело словно деревенеет. Это древнее искусство, которым превосходно владеют индийские йоги. «В состоянии каталепсии, – писал Мессинг, – меня можно положить затылком на один стул, пятками – на другой, так, чтобы образовался своеобразный мост. На меня при этом может сесть солидный человек. Мне не приподнять и на миллиметр над землей этого человека в обычном состоянии. А при каталепсии он может сидеть на мне столько, сколько ему вздумается. |