Из всего прочитанного он узнал для себя много нового, а философские рассуждения Олега его немало позабавили. Впрочем, почти все они были известны Михалычу и раньше, просто в своей книге его друг обобщил многое из того, о чем они порой беседовали и придал своим рассуждениям более законченную форму. В логике Олегу было трудно отказать, но оригинальными его философские изыски все-таки не были. Во всяком случае так ему показалось на первый взгляд, хотя он мало интересовался философией, особенно современной и потому не взялся бы судить об этом предмете строго.

Куда больше Михалыча удивило то, что его друг не только оказался таким завзятым ловеласом, но и то, что он столь подробно рассказывал о своих любовных похождениях. Порой, это его даже бесило. Правда, скорее не потому, что Олег вообще рассказывал об этом, а потому, что это именно ему так подфартило, ведь Михалыч уже был знаком с некоторыми из его любовниц, а стало быть веских оснований для зависти было более, чем достаточно. К тому же у него отчего-то постоянно возникало ощущение, что ему навсегда заказаны такие радости, хотя дочери Великого Маниту бойко постреливали в его сторону глазками, томно вздыхали и вообще выказывали ему всяческие знаки своего расположения, явно, требуя от него взаимности.

Михалыч стоически выдерживал эти, пока еще не слишком активные атаки на свое сердце и вовсе не собирался поддаваться соблазнам. В отличие от Олега он строго следовал правилу и никогда не влюблялся на работе в сотрудниц и коллег, а тем более в собственных подчиненных. По его глубокому убеждению для полной анархии и разброда не хватало только того, чтобы все его распоряжения рассматривались через призму его амурных увлечений.

Поэтому он решил с первого же дня завести самые строгие порядки и не поддаваться на всякие охи-вздохи, глазки с поволокой и прочие губки бантиком. Именно поэтому, приняв с утра пораньше душ, позавтракав и облачившись в строгий, черный костюм с белоснежной сорочкой и узким, темно-красным галстуком, он покинул свои шикарные пяти-комнатные апартаменты, которые Айрис назвала временным приютом на одну ночь, и направился осматривать дворец.

Поскольку он уже был знаком с удивительной способностью своих новых друзей свободно изменять геометрию пространства и даже более того, сам мог делать подобные трюки, то его уже не поражало то обстоятельство, что внутри бывший дворец князя Головина был раз в пять больше, чем снаружи и впору было обзаводиться каким-нибудь скоростным внутридворцовым транспортом. Однако, за ночь было сделано и это. Стоило ему только выйти за дверь, ступить на ковровую дорожку и сделать по ней пару шагов, как она немедленно понесла его вперед.

Удивляясь изобретательности своих друзей, Михалыч сделал несколько пробных движений и через пару минут понял, что бегущая ковровая дорожка чутко реагирует на все его шаги и притопывания. Добравшись до лифтов, золотые двери которых были отделаны драгоценными камнями, он с удовлетворением отметил, что на этот раз они были снабжены указателями этажей и, судя по ним, этих самых этажей во дворце было уже не четыре, а целых сорок пять. Подивившись этому, он решил подняться сразу на самый верх и посмотреть, что из этого получилось.

Каково же было его удивление, когда выйдя из кабины лифта он попал в огромный зимний сад, которому, казалось, не было конца. Когда он направился к его краю, чтобы взглянуть на окрестности, то ему пришлось пройти добрых двести пятьдесят метров прежде, чем он подошел к стеклянному куполу. Через невероятно прозрачное стекло он увидел Москву чуть ли не с высоты птичьего полета и понял, что при реконструкции дворца были применены несколько иные магические решения. Он был не только расширен изнутри, но и надстроен и, скорее всего, снаружи ничего этого не было видно, потому что ближайшие улочки и переулки не были заполнены толпами зевак.